Полковник уголовного розыска Лев Иванович Гуров выслушал механическое сообщение робота, сбросил звонок и нажал следующего абонента в списке своих контактов.

Как странно, Стас не отвечает уже сутки, на него это совсем не похоже. Неужели снова сцепился с Юрцевым и все-таки со скандалом уволился одним днем? Именно сейчас напарник ему очень нужен. Придется обратиться за помощью к кому-нибудь другому. Пускай отрабатывает Кудряшов, раз изначально дело его, и именно оттуда началась вся эта цепочка.

Роман трубку взял мгновенно, словно ждал звонка. На просьбу пробить адрес Гавриловой Татьяны он отреагировал без вопросов, угукнул и защелкал клавиатурой:

— Сейчас гляну.

Лев попросил в образовавшуюся в ожидании паузу:

— Можешь потом заглянуть в мой кабинет? Пни там полковника Крячко, чтобы он телефон включил. Передай ему от меня пламенный.

Стук по кнопкам клавиатуры на миг замер. Голос у Романа вдруг осип:

— Лев Иванович… в смысле, передать.

Опер вдруг почувствовал, как напряглись все мышцы в теле, а интуиция мгновенно взревела тревогой. Что-то произошло!

Кудряшов как-то несмело переспросил:

— Адрес все, нашелся. Запишете?

Гуров вбил улицу в навигатор, а потом вернулся к тому, что его больше волновало:

— Ром, а что там с Крячко, ты почему так удивился?

— Так… — Кудряшов спотыкался на каждом слове. — Его нет на работе. Я думал, вы знаете.

— Что именно знаю? Роман, не тяни, рассказывай, что произошло! — взорвался Лев. Всегда хладнокровный, он не смог удержать свой гнев сейчас. Одно дело работа, но когда речь о Стасе, его друге, коллеге, многолетнем напарнике по разыскной работе?! И от этого Лев не сдержался, вспыхнул мгновенно.

Кудряшов заторопился:

— Я думал, вы знаете, и поэтому вас на работе нет. Не знаю, можно ли говорить вообще, но нас никто не предупреждал. Полковника Крячко в розыск объявили, дома его нет, на работу не вышел. И из-за ссоры он — главный подозреваемый.

— Так, — наверное, сработала профессиональная, натренированная годами допросов выучка, и только поэтому опер не заорал в голос. Да что там произошло! Подозреваемый — Стас Крячко! Да этого не может быть.

Голос стал глухим от сдерживаемой злости:

— Послушай, Роман, я в отпуске второй день. На работе не появлялся и о событиях в отделе не в курсе, поэтому расскажи нормально. Почему вдруг Крячко стал подозреваемым и в чем, черт побери, его подозревают? Он опер уголовного розыска по особо важным делам, это серьезное обвинение!

— Я понял, товарищ полковник, понял, — засуетился молодой опер. — Докладываю полную обстановку. Юрцева взорвали, сегодня утром его машина на парковке грохнула.

Гуров ударил по тормозам — нет, не может быть. Его машина застыла прямо у остановки. Люди шли к автобусам, огибали застывшее авто, хмурились на мужчину, который застыл внутри салона — пьяный за рулем, что ли!

Вот только опер их даже не замечал, он стиснул телефон, прижал его к уху так, что края корпуса впечатались в кожу. А он все сильнее и сильнее сжимал трубку, будто хотел остановить те слова, что выходили из динамика аппарата.

— Товарищ генерал был один внутри, погиб на месте, больше жертв нет.

Кудряшов протяжно вздохнул:

— Это официальная информация, а так… в отдел приезжали из ФСБ, расспрашивали всех. Говорят, кто-то сболтнул, что Крячко поругался с Юрцевым накануне, и теперь Станислав Васильевич в разработке как главный подозреваемый в организации этого взрыва. В вашем кабинете обыск, а товарища полковника ищут, потому что на работу он не пришел сегодня, дома тоже нет. Вот… я думал, вы все это знаете, ну что, может, вас на допрос забрали из-за этого.

— Нет, я в отпуске, — откликнулся Лев Иванович. Эти слова будто кто-то другой произнес. Отпуск — слова из обычной, нормальной жизни, где твоего друга не разыскивают за убийство начальника.

— Это все? — Он снова медленно нажал на педаль и осторожно влился в поток машин на улице.

Тело отошло от шока и могло действовать дальше, а вот мозг… Его опер будто выключил, чтобы обычный человек, Лев Гуров, не мешал профессионалу, старшему оперативному уполномоченному по особо важным делам, осмысливать произошедшее. Как человеку, ему хотелось кричать во весь голос: «Это же полный бред! Стас Крячко — убийца Юрцева?! Шутник и добряк Стас, опытный опер, вдруг решил из-за рабочего конфликта взорвать машину вместе с начальником?! Бред, полный бред, сто тысяч раз бред!»

Но как опер, он понимал — система правосудия уже работает против Крячко, пускай все совпадения случайны — его невыход на работу и ссора с Юрцевым накануне взрыва, но это нужно доказать. И сейчас товарищу как никогда нужна его помощь! Как можно быстрее надо заняться расследованием, пока по горячим следам можно найти настоящего виновника.

Но как же клуб «Талион» и смерть Кондратьевой? Здесь он тоже нужен, чтобы остановить цепочку смертей, которую запустила Светлана.

— Только переговорю с Татьяной Гавриловой, — пообещал себе опер. — И закрою это дело для себя. Один час, и все закончу, даже если ничего не будет ясно.

Из этого часа половина ушла на поездку по утренним пробкам. Маршрут привел его в отдаленный скромный район города, где ровными линиями выстроились многоэтажки. Он припарковал машину и зашел в подъезд, вызвал лифт — все действия были механическими, голова кипела от тревоги и размышлений насчет Стаса. Вернее, по поводу смерти Юрцева и того, кто мог взорвать его машину. Найдет убийцу — и с друга сразу снимут все обвинения. Но как, с чего начать? Генерал Юрцев в оперативном деле давно и успешен, судя по карьерному росту, а такое невозможно без огромного количества успешно раскрытых уголовных дел. Опять же, он был карьеристом, жестким в своих методах, да и многие наверняка его стремительному взлету завидовали. Мотивов куча, как и подозреваемых, вот только со способом убийства возникают странности. Взорвать машину — очень рискованно, да и трудоемко. Этот прием использовали когда-то в девяностые годы, тогда в обороте было много незаконного оружия, в том числе взрывчатка и гранаты, находились умельцы, которые мастерили самодельные устройства. Взрывы звучали чуть ли не каждый день, в смутные времена бандиты делили рынок и разными способами запугивали и уничтожали конкурентов.

Только с тех пор прошло немало лет, и те умельцы отбывают свои сроки, бандиты стали бизнесменами, уважаемыми в обществе, а взрывы больше не гремят.

Может, этот привет из прошлого для Юрцева? Наверняка у него за время работы были расследования бандитских разборок, как раз бывшие фигуранты сейчас должны быть близки к освобождению.

Лев так сильно ушел с головой в свои мысли, что чуть не потерял равновесие, когда начал стучать во входную дверь квартиры, где жила Татьяна Гаврилова. Рука со стуком ударилась в старенькую, с пятнами ржавчины, металлическую дверь и… провалилась в пустоту. Дверь от легкого касания распахнулась, и лицо обдало сильным сквозняком.

Он шагнул в полумрак коридора и прислушался к звукам в квартире — тишина. Тем более странно, что не слышно обычных звуков. Бывает, что жильцы не закрывают дверь, но, как правило, потому, что ждут гостей или, например, визита курьера. И в этом случае в квартире кто-нибудь есть — он ходит, выглядывает, проверяет, не появились ли гости. А сейчас квартира выглядела нежилой, и от этой тишины сквозило ощущением опасности. Поэтому опер не стал никого звать, лишь тихо прошел по коридору в глубину, оглядываясь по сторонам.

Он заглянул первым делом в ванную и сразу замер. Свет оставили включенным, в потоке освещения маленькая комнатка выглядела пугающе — кругом пятна крови, розовые и алые потеки, бурая вода на дне ванной, а рядом с бортиком кучка окровавленной одежды.

Опер аккуратно, чтобы не оставить следов, перегнулся вперед. И в маленькой комнатке без усилий дотянулся до вещей, разбросанных на полу. Поднял и осмотрел сначала рубашку, потом штаны. Размер почти детский, все залито кровью, уже засохшей, кое-где прилипли седые волосы. В бурой полосе нижней части ванны валялись щетка и мыло. Кажется, кто-то пытался смыть следы преступления, а потом бросил этим заниматься. И что сделал потом? Лев повернул голову в сторону кухни, сделал несколько шагов и заглянул — здесь тоже никого. И снова бурые пятна на мебели и стенах, а еще кипа бумаг, разлетевшаяся по столу.

Мельком Лев оглядел кухню — старенькая обстановка, дверцы висят вкривь и вкось на шкафчиках, в углах пыль. От квартиры так и веяло ощущением запустения, здесь никто не убирается, никто не проводит вечера за уютными ужинами.

Он взял со стола пачку писем: обратный адрес — колония, а получатель — Мария Вештина; это же переписка Татьяны Гавриловой с заключенной. Что еще?

Несколько минут Лев изучал документы на столе: ходатайства, справки из больниц, банковские чеки. Он внимательно вчитывался в официальные строчки: вроде бы ничего нового, эту историю он уже слышал от Вештиной. Она сильно избила парня, и он написал из-за этого на нее заявление. Но отдельно лежала пышная пачка из чеков с переводами денег, бланками почтовых отправлений на имя Вештиной в колонию. Кажется, Мария намеренно позабыла об этом рассказать. Тимофей Гаврилов после суда щедро поддерживал ее в тюрьме.

Вдруг поток воздуха ворвался в кухню и разметал листы на столе. Лев проследил глазами направление ветра, замер, увидев шторы в комнате, которые надувались тугими парусами, обнажая окно. И то, что было за ним…

На перилах ограждения скорчилась маленькая фигурка — девушка-подросток, почти ребенок. В одном нижнем белье, тоже густо обсаженном бурыми отметинами, волосы собраны в хвостик. Она едва помещалась на тонких перилах, ее качало ветром из стороны в сторону, только руки удерживали от падения вниз с высоты в девять этажей.

— Таня, — позвал ее Лев.

Девочка повернула голову. Она ни капли не удивилась, будто знала заранее, как и почему в ее квартире оказался оперативник.

Голос у нее дрожал:

— Вы из полиции? Пришли за мной, да? Я ждала…

Лев сделал еще один осторожный шаг, перила качнулись под напором воздушного потока.

— Таня, спустись вниз, давай поговорим.

Девочка пожала острыми, худыми плечиками:

— Зачем? Уже все произошло.

— Расскажи, что случилось, — попросил Гуров. Он решил, пускай она говорит, а он сможет потихоньку продвигаться все ближе. Потом перехватит ее и сдернет внутрь с перил, она худенькая, даже если будет сопротивляться, он легко ее удержит.

Таня тем временем нахохлилась, наклонила голову, напоминая птичку на ветке:

— Вам для отчета, да? Или как это у вас называется — протокол. Я знаю, мне Тима рассказывал. Вы ведь не знаете… это все с него началось. Он познакомился с девушкой, Машей. Она мне сначала понравилась, думала, она хорошая. Такая смешная — большая и громкая, мама даже смеялась, что это специально так он выбрал, чтобы хоть кто-то в семье большой был. Мы все мелкие, мама, Тима и я. Теперь только я…больше никого не осталось.

Опер сделал шаг, пока Таня смотрела куда-то на серое небо, запрокинув голову. Улыбалась:

— Он был так счастлив. Мечтал жениться на ней, ухаживал, цветы дарил, даже в свои выходные работал курьером. — Она смотрела внутрь себя, словно перематывала в голове пожелтевшую пленку старых воспоминаний, чтобы найти что-то светлое, хоть искру надежды. — У мамы пенсия маленькая, я еще учусь, он один зарабатывал. Старался, чтобы всем хватило. Он правда верил, что у них любовь. И я тогда тоже верила, мы с ним дурачки такие были оба. Он, потому что влюблен был в Машу, а я на него смотрела, как на бога. Всегда. И сейчас тоже. Это же мой старший брат, он меня вырастил и был вместо отца.

Так странно, да? Всего два года прошло, сейчас думаю, какие же мы наивные были. Я вот сейчас точно знаю, что любви нет никакой, каждый сам за себя.

Она резко обернулась и уставилась на Гурова большими покрасневшими от слез глазами:

— А вы верите в любовь?

Он ответил серьезно:

— Верю. И в дружбу верю. У меня друг сейчас в беде, и я думаю только об одном, как ему помочь.

— Наверное, вам повезло… — Девочка снова съежилась на своей приступке. — А Тиме нет, Маша быстро начала им пользоваться. Пропадала куда-то, рассказывала, что нужны деньги. То на лечение, то за учебу заплатить, то за квартиру. Он ей верил, но потом стал сомневаться, и начались постоянные ссоры. Она выкачивала деньги, обманывала, унижала. Она будто наслаждалась его страданиями. Он для нее на все готов был, а она только смеялась, крутила им, как хотела. Он словно ослеп. Мама говорила, что его приворожили, и часто плакала, мне кажется, она предчувствовала, что это плохо закончится.

Таня замолчала, тряхнула головой, словно отгоняя наваждение:

— Так и случилось, она его довела. Тима не выдержал — сорвался. Увидел, как она с другим целовалась. А когда попытался с ней поговорить, она ему ответила грубо, начала смеяться. И он ударил…

В больших глазах выступили слезы:

— Он же никогда никого не бил, даже меня в детстве, когда я шкодила, пальцем не трогал. Только смеялся, что я расту чертенком. Он никогда, никогда… — Все лицо у девочки сморщилось, губы затряслись, предвещая слезы, как вода под набегающей волной. — Всего лишь пощечину, легкую. Думал, она одумается. Или устал уже от этого всего, Маша стала для него, как болезнь. Он не думал тогда ни о чем, просто вспыхнул, разозлился. Это у нас от отца, он всегда легко влезал в драки, поэтому и погиб. И я такая же, не могу удержать себя в руках, кидаюсь, и уже не оттащить. Ни боли, ни страха не чувствую. Тима — он такой же, но он старший и за всех в ответе, поэтому научился терпеть. Чтобы мама не переживала, она так боялась за нас.

Не зря…

Девочка задрожала, словно от озноба.

— Она его ужасно избила, просто лупила, как мужик мужика бьет. А он не отвечал, терпел, потому что привык терпеть и сдерживаться. Женщин не бил никогда, один раз, и все… ему стыдно было. И он даже не защищался, лицо не закрывал. Она ему лицо в кровь разодрала, сломала ребра. Била, пока он не потерял сознание. Знаете, почему? — Девочка вдруг выпрямилась, тонкая как струна, и выкрикнула: — Потому что она — животное, а мой брат — человек! Она убивала его! Он там остался лежать, а она ушла, и только под утро его нашли. Поэтому мы уговорили его написать заявление! Мама плакала, умоляла его, а потом у нее не выдержало сердце. Ее увезли в больницу по скорой с инфарктом.

Она затихла, покосилась на Гурова, который уже добрался до середины комнаты:

— Нет, не надо, отойдите назад. Не надо меня спасать.

Лев кивнул:

— Хорошо, давай я просто буду тут стоять и слушать тебя. Хочу узнать, что случилось.

Таня опустила снова голову:

— Нечего тут и знать. Машу посадили, а Тима ее простил. Ему было стыдно, жалко ее. Поэтому он нанял ей адвоката, помогал ей, пока она сидела, писал письма, посылку собирал. Я тоже ведь ее простила, потому что меня учили, что надо быть хорошей, верить, жалеть, помогать. Я ей письма писала в колонию, думала, что ей будет приятно, ведь мы пытались все исправить.

По щекам ее все-таки потекли слезы. Без криков, лились беззвучно двумя прозрачными ручьями из капель.

— Потом Тима погиб, сразу после того, как Маша вышла. В полиции у меня даже не взяли заявление, сказали, он сам. Я знаю, что нет. Тима так не мог поступить. Мама ушла в этот же день, потому что я была на парах, и мне не смогли дозвониться, сообщили маме. А у нее уже был один инфаркт, сердце слабое… Когда я вышла с пар, уже все были мертвы, и мама, и Тима. У меня никого не осталось, и меня не осталось.

А Лев вдруг почувствовал слабость. У него кончились силы. Он опустился на стул молча, не зная, что сказать. Он — оперуполномоченный, а не священник или психотерапевт. Как утешить девочку, которая разом потеряла всю семью? Он не знает.

— Я пришла к Маше рассказать о том, что случилось. Она открыла мне дверь, я говорила и понимала, что это сделала она. Наверное, для полиции это глупо звучит. Доказательств у меня и правда не было, я пыталась написать заявление, даже на юриста потратила последние деньги, но он сказал, ничего нельзя сделать. У Маши есть алиби на тот день, она куда-то уезжала и была в поезде. Ее видела проводница, и куча народу, и камеры. Но я знала, что это она, отомстила ему за тюрьму.

В голосе Тани зазвучала сталь:

— Я… я хотела узнать правду. Ничего Маше не рассказывала о своих подозрениях. Наоборот, дружила. Говорила, что она моя семья, та, что осталась. Наврала, что меня достает парень в институте, и попросила помочь. Маша сначала отказывалась, но однажды все-таки проболталась. Алкоголь ей всегда развязывал язык, я подпоила ее, и она предложила мне за деньги сделать заказ в специальном клубе. Обещала, что с этим парнем расправятся в два счета и никто ничего не заподозрит.

Лев кивнул:

— Я знаю, клуб «Талион». Они решают, кому жить, а кому умирать. Считают себя вершителями судеб, карающими преступников. И я с этим не согласен, это неправильно. Никто не может принимать такие решения, поэтому в нашей стране отменили смертную казнь. Человек не может лишать жизни другого человека.

Таня зажмурилась, словно пытаясь вытеснить из памяти увиденное, услышанное, пережитое.

Оперативник спросил:

— Все получилось, они взяли твой заказ?

Он знал ответ, но тянул время, чтобы придумать, как сдернуть девочку вниз. Но мысли все время переключались на Стаса Крячко. Почему он не отвечает? Где его искать? Рука сама тянулась к телефону.

— Маша… она взяла деньги начала мне обещать, что вот-вот познакомит, приведет на встречу с той, кто придумала «Талион». Она называла ее Светлана. Маша же выпивает, очень много. Тогда у нее можно хоть что-то узнать, поэтому я постоянно приходила к ней с бутылкой, и она постепенно все рассказала. Даже про Тиму, как она всех обдурила и не рассказала этим женщинам, что она по-настоящему была виновата. Понимаете? Они убили моего брата, расправились с ним из-за вранья этой дуры. Разве в этом справедливость? Поэтому я хотела встретиться с этой женщиной, каждый день звонила Машке и просила организовать встречу. Она все обещала, обещала, а вчера поздно вечером вдруг набрала мне и сказала, чтобы я срочно приехала по одному адресу, потому что там будет эта Светлана.

Таня сморщилась от невидимой боли:

— Я ждала на парковке, караулила ее, чтобы поговорить наедине. Без Машки, с глазу на глаз. Потому что мне не надо ни за кого мстить, я хотела просто, чтобы она знала, что они сделали с моей семьей и со мной.

Девушка вдруг нервно хихикнула:

— Никогда не думала, что она так может выглядеть, эта женщина, она ведь вроде босса мафии из фильма, решает, кому жить, организует убийства, а выглядит, как обычная бабушка. Я сначала даже не поверила, окликнула ее, она обернулась, отозвалась на это имя. И про Тиму знала, про «Талион», это была она.

Губы у Тани запрыгали от волнения при воспоминании о той встрече:

— Я пыталась ей объяснить… Я умоляла ее остановиться. Говорила, что они делают что-то ужасное, что это не справедливость, а просто месть, которая порождает только новое зло. Что нельзя жить прошлым, что нужно прощать и идти дальше. Что справедливость — это бред, что все мы разные, и нельзя судить всех одним аршином, по одной мерке. — Тонкая фигурка затряслась, словно в лихорадке, и голос ее сорвался на крик. — Но она упрямилась! Говорила, что я не понимаю, потому что не знаю ничего о предательстве. Говорила со мной, как с ребенком! Только я взрослая, и это из-за нее стала такой!

Она прижала руки к груди, словно защищаясь от удара.

— Меня это так разозлило, я просто сорвалась. Накинулась на нее. Я кричала, била ее… Она сопротивлялась, и я не знаю, как так вышло, что я схватила камень. Он как будто сам в руке у меня оказался. И я била, била, наверное, все, что скопилось, вылилось тогда.

Голос Тани сорвался на шепот, полный ужаса:

— Я очнулась с этим камнем в руках и поняла сразу, что убила ее. Она лежала и не шевелилась, а кругом было столько крови. На мне, на земле, все было в крови. Я затащила ее в машину и убежала домой.

Она пожала плечами:

— Я сорвалась, как тогда Тима. Но он смог остановиться, а я — нет. Хотела объяснить ей, что убивать нехорошо, а стала сама убийцей. Оказывается, это так легко — переступить черту. Хотела сначала сбежать куда-нибудь, спрятаться. Но кровь, я не могла ее отмыть с себя. Терла, терла, а она не смывается.

Таня выставила вперед узкие ладошки:

— Видите, не могу отмыть. — На ее руках кое-где все еще оставались небольшие отметины из засохшей крови и множество ссадин, царапин, которые оставила Светлана в борьбе за свою жизнь.

— Я ведь такая же, как они. Тоже стала мстить и попала в этот круговорот, превратилась в чудовище, в ту, кем я никогда не хотела быть. Я не хочу, чтобы он продолжался. Не хочу быть жертвой, не хочу быть судьей, не хочу быть преступником. Я не хочу быть!

Девочка вдруг легко вскочила, вытянулась во весь рост на тонкой деревяшке перил. Волосы взметнулись на ветру. Лев в один прыжок вскочил со стула, кинулся к балкону, протянул руку. Но… лишь успел мазнуть пальцами по тонкой щиколотке.

— Я остановлю этот круг! — Звонкий крик все еще летел из пустоты эхом, разносился по двору над многоэтажками.

Руки опера беспомощно повисли вдоль тела. В горле застряли слова, он хотел остановить, сказать что-то важное, что-то, что могло бы ее спасти. Но не успел.

Он набрал номер скорой — может быть, откачают, но особой надежды нет. Тело Тани распласталось внизу, с неестественно вывернутой шеей и взглядом, застывшим навсегда среди хмурых облаков.

Он продиктовал адрес. Потом собрал в плотный пластиковый пакет окровавленные вещи и в подъезде отправил их в мусоропровод. Последние доказательства существования «Талиона» исчезли в черном провале. Спускаясь по ступеням вниз, Лев набрал телефон Маргариты. Она ответила сразу, робко переспросила:

— Вы узнали, узнали, кто убил маму Свету?

— Таня Гаврилова. — Перед глазами у него стояла еще жуткая картина — тонкое тельце в кровавом пятне на сером асфальте. — И ее больше нет, покончила с собой. Ты отомстила ее брату, она отомстила тебе — расправилась со Светланой, око за око. Ты же этого хотела — справедливого возмездия?

Маргарита молчала на том конце связи.

— Но это не выход, — смягчился Гуров. — То, что вы делали… это не справедливость. Это просто месть. И она порождает только новое зло, новую боль. Ты видела, к чему это привело. Смерть близких людей, сломанные жизни. Маша обманула вас, Тимофей всего лишь когда-то дал ей пощечину. А потом заплатил за нее своей жизнью. Понимаешь? Вы ошиблись, как может это случиться с любым, а цена ошибки — жизнь.

Маргарита тихо прошептала:

— Простите, я думала, что все будет по-другому. Что справедливость одна для всех, а она… разная, у каждого своя.

Она несколько секунд не решалась задать вопрос:

— И что теперь будет? Мы снова окажемся в тюрьме?

Лев мерил шагами широкий двор, краем глаза видел, как изломанное тело Тани грузят в черный пластиковый мешок и укладывают в машину труповозки. Несчастная девочка стала последней точкой цепочки преступлений.

И он понимал, что не будет дальше расследовать это дело, передавать свои материалы в органы. Нет, система несовершенна. Закон не всегда может защитить, не всегда может наказать виновных. Но это не значит, что нужно брать правосудие в свои руки. И он не станет судьей этим девушкам. Смерть выполнила эту работу, она показала им, как страшен принцип «око за око», каким кровавым и жестоким убийцей он может сделать человека.

— Я мог бы арестовать тебя. Отправить в тюрьму. — Оперу казалось, что он слышит, как молчание в трубке гудит от напряжения. — Но я этого не сделаю. Я дам вам шанс начать новую жизнь. По-настоящему новую, где не будет прошлого за решеткой и не будет будущего с желанием отомстить. Взамен я прошу тебя об одном.

Маргарита отозвалась:

— Я знаю, что вы попросите. Чтобы я больше не мстила.

— Да, именно это. — У Льва охрип голос от волнения. Он, опытный опер, пошел против своих принципов, потому что сейчас они не работали. — Пообещай, что будете жить дальше, ради себя, ради своих близких. Вы можете помогать тем, кто отбывал с вами срок, но другим, мирным путем. Помогать им смириться с тем, что с ними обошлись несправедливо, и… простить. Я знаю, это трудно, но только так можно остаться человеком. Не судьей, не палачом, а просто хорошим человеком. Суди только себя, исправляй только свои ошибки, чтобы найти мир в своей душе.

— Я обещаю, и за себя, и за Машку. Я… смогу ей объяснить, — тихо подтвердила Маргарита.

— Я забуду об этом деле, — отозвался сыщик. — Как будто ничего и не было. Но если я узнаю, что ты снова взялась за старое… тогда я не смогу тебе помочь. Тогда закон будет неумолим. Жизнь всегда дает нам шанс начать все сначала. Не упусти его.

— Хорошо, — прошелестела девушка едва слышно. И загудели короткие гудки.

Лев Иванович Гуров сел в машину, вырулил на оживленное шоссе и направил автомобиль в сторону своего дома. Светлана Кондратьева, Таня Гаврилова и еще несколько смертей остались невидимой тенью за его спиной. Он знал, что сделал рискованный шаг, разрешив участницам клуба «Талион» остаться на свободе.

Но верил, что дал им возможность искупить свои ошибки, спастись от падения в пропасть, куда уже отправились остальные. Живые важнее мертвых, он будет хранить память о них, и этого достаточно. Он знает о них правду, и она не так важна, как возможность исправить жизнь тех, кто жив и вырвался из порочного круга.

Да и сам он вдруг будто оказался снова в той же ситуации, но теперь не только как сыщик, а еще и как защитник. Полковник Станислав Крячко ждал его помощи в непростой ситуации, Лев Гуров знал это наверняка.

Поэтому с оживленного шоссе автомобиль свернул на тихие окраины, а потом запетлял все дальше и дальше от города. Пока не оказался на окружной трассе, где с ревом проносились большегрузы, тянулись заборы и трубы каких-то индустриальных площадок. И ни одного признака людей, кроме кассирши в зарешеченном окошке заправки. Именно здесь, в этой пустыне из железа и асфальта, Гуров и собирался найти пропавшего Крячко.