Макар выдернул визжащего Филимонова из-под колес. Выключил двигатель. Филимонов корячился на бетонном полу, начал вставать, но Макар новым ударом кулака в челюсть отправил его в нокаут. Покаянная речь мерзавца подождет, сейчас главное — помочь другу.

А Клавдий уже сам поднялся на ноги.

— Я в норме, — произнес он, задыхаясь. — Кажется, у меня сломано ребро.

— Тебе срочно надо к врачу! — Макар ощущал: непроглядная тьма, завладевшая им при мысли о гибели друга, отступает.

— Сначала закончим дело. — Клавдий, морщась от боли, скинул мятый, испачканный бетонной пылью пиджак, — только надо замотаться потуже… бандаж.

Вместе с Макаром они соорудили из рубашки Клавдия перевязку, порвав ткань на широкие полосы. Макар перебинтовал друга. Отдал ему свой поясной ремень, и Клавдий затянул его вокруг торса, фиксируя травму от резиновой пули. Каждое движение отдавалось в его теле адской болью. Но он стоически терпел. Рывком поднял поверженного Филимонова и привел его в чувство оплеухой. Филимонов заморгал.

— Я ж говорю… живой, — вытаращился он на Клавдия. — У меня это… «макарыч», травмат… и лицензия… Еще Тоська, ее мне спроворила… лицензию, чтоб я ее с пушкой в кармане возил… Солидно… А ее Димку-соседа я не убивал!

— А кто его убил? Кто? — Клавдий встряхнул его.

— Я как на духу вам… честно. Я в тот вечер культурно отдыхал. В баре время коротал до закрытия. И вдруг, мать честная, сообщение мне от нее…

— От твоей хозяйки Акакиевой? — Клавдий отпустил его. Филимонова с фингалами под глазами шатало из стороны в сторону. У самого Клавдия от боли тоже голова кружилась. Тот еще тандем они представляли собой в затхлом, пропитанном запахом бензина заброшенном ремонтном цеху при свете факела!

— Она мне не хозяйка. Я ее имел столько, сколько хотел, и везде, где хотел! — истерически выкрикнул Филимонов. — А ты… крутой, ты бы бросил в беде скулящую бабу свою, когда она тебя молит о помощи?! Я — нет. Я мужик. Встал и пошел… разбираться с проблемой!

— С вами, пьяным в баре, вечером связалась Акакиева? — ввернул Макар. Всего десять минут назад во время схватки они вроде перешли с Филимоновым на «ты», но Макар по кембриджской привычке не любил фамильярничать даже с врагами.

— Тоська настрочила в чате про «большую непоправимую беду» — без пояснений. Я потом ее сообщение удалил от греха подальше. — Филимонов потрогал разбитые губы и сплюнул. — Пока тачку из гаража выгнал, пока катил к ней на Москву-реку с оглядкой, менты ж меня тормознуть могли, промилле считать… Тьма кругом, хоть глаз выколи… И вонь несусветная у дома… Я из машины вышел, меня аж затошнило. Не видно ни зги, она, оказывается, фонарь у забора камнем кокнула…

— Кто? Акакиева? — уточнил Макар.

— Нет, другая… Гелюся.

Макар напрягся. Сейчас они с Клавдием услышат от Филимонова — то самое, третье или пятое-десятое, скрытое за семью печатями.

— Они обе метались у забора словно кошки угорелые. Гелюся вся в кровище своей. Тоська ошалелая, будто ее мешком пыльным шибанули. А он… сосед Дима… лежал в траве. Я пульс у него стал проверять, и жилки-то не нащупал… Решил — мертвый он.

Филимонов на секунду умолк. Перед глазами его всплыла незабываемая страшная картина: в свете фар его авто две женщины, с которыми он бок о бок провел долгие годы. Их старые искаженные лица — белые маски. И труп мужчины в синем деловом костюме у их ног. Его бледный помертвелый профиль… Огромный синяк на его виске. И еще один предмет в траве возле тела…

— Кто ударил Дмитрия Матвеева в висок? — жестко спросил Клавдий.

— Она…

— Имя?

— Тося… Антонина.

— Акакиева убила своего соседа?! — потрясенно воскликнул Макар.

Филимонов глянул на него исподлобья и кивнул.

— Чем она его ударила? — Клавдий тоже не ожидал подобного.

— Палкой своей. Тростью! Рукояткой его по башке звезданула. — Филимонов облизал пересохшие губы.

Они оба, и Макар, и Клавдий, вспомнили трость Акакиевой на полу у лестницы рядом с ее бездыханным телом. Тяжелая, сделанная на заказ из черного дерева дорогая трость с витой утолщенной, отделанной серебром рукояткой. Форма ее напоминала кочергу.

— За что она его убила? — задал новый важный вопрос Клавдий.

— Он промеж них… сестер… сдуру сунулся… В их свару у забора. Тоська-то сеструху до кровянки тростью измолотила, мякоть руки у плеча ей рассекла… И по черепушке ее пыталась палкой достать, а он… сосед вмешался, пытался их разнять. Он Гелюсю-стерву собой от Тоськи закрыл. Она метила в сеструху палкой, а попала рукоятью ему прямо в висок. Он и рухнул в момент будто подкошенный… Гелюся мне, рыдая, все это там поведала.

— Из-за чего сестры ночью дрались? — спросил Макар, хотя он уже знал ответ на вопрос.

— Да бешеные обе! — Филимонов всплеснул руками. — Гелюська годами Тоськино добро хранила. На нее же много чего записано было.

— На вас тоже, — произнес Макар. — Например, турбаза на Дальнем Востоке.

— Мне Тоськиного имущества никогда не надо было, она знала — свистнет лишь, я все опять на нее переоформлю. Я человек чести. — Филимонов вздохнул. — А Гелюсю алчность сжирала, когда Тося потребовала свое имущество назад. У Гелюси — сын единственный, любимый, наследник. Она ж мать! Но Тоська у Гелюси все отняла. А та злобу затаила. А с чего? Не ее же капиталы! В исступлении решила сеструхе отомстить, ославить ее, опозорить. Затмение на нее форменное нашло от жадности, от бешенства.

— Это она вымазала забор особняка родной сестры фекалиями с дегтем? — К горлу Макара клубком подкатывала тошнота, не из-за предмета вопроса, из-за сути поступка Гелюси.

— Бабы — чудные создания. Кошмарные твари прямо порой, — горько посетовал Филимонов. — Тоська-то начальницей всех умывальников, командиршей мочалок служила, по верхам обреталась, пока ее не турнули из департамента, а Гелюся жила за счет сестры, храня ее достояние, но нашла коса на камень, и схлестнулись они люто… Вспомнила Гелюся, наверное, родную Мотовилиху, где испокон веков заборы дерьмом девки-злыдни друг другу мазали… А Тося-то тоже в отставке озверела совсем, на весь мир озлобилась. На людей кидалась с палкой словно Салтычиха: чуть что — сразу бить-мордовать. Когда ночью засекла она сеструху с ведром говна у собственного забора — не стерпела, выскочила из дома и ну ее лупцевать! Поранила ее до крови. Гелюся в крик. А Димка, сосед Тоськин, видно, только откуда-то домой вернулся. Припозднился. Я его «бээмвуху» потом в воротах обнаружил. Он заехал к себе, и его бабьи вопли в ночи всполошили. Он, идиот, и побежал через свой участок к Тоське, вообразил: вдруг ее грабят? Гелюся мне сказала: он ошалел, когда все увидел — ее в кровище, Тоську с тростью и забор, дерьмом заляпанный. Заорал на них: «Что вы творите?! Варвары!» И бросился их разнимать, закрыл собой Гелюсю, когда Тоська на нее снова палкой своей замахнулась. И пал, сраженный в висок… Короче, ни за грош пропал парень. Не сунулся бы — остался жив-здоров.

— Вы — соучастник убийства, — сказал Макар. В горячке он забыл про мобильный и про запись признания шофера, но теперь включил камеру и начал Филимонова снимать. — Ваши действия на месте убийства. Детально.

— Когда сосед на траву брыкнулся, они обе насмерть перепугались. Тоська просто в ступор впала… Меня позвала на подмогу, кроме меня кто ей поможет-то? — Филимонов помолчал. — Гелюся шипела: «Ты его убила! Тюрьма теперь тебе пожизненная». Тоська перед нами на колени бухнулась… В интернете сейчас моду завели: чуть что — проси прощения на коленях… Ну и она передо мной и перед сестрой на коленках елозила, просила, молила не выдавать ее ментам и помочь от трупа соседа избавиться. Гелюся ей мгновенно счет выкатила: не за бесплатно же нам от суда и тюрьмы тебя укрывать. Тоська в дом поковыляла, достала из сейфа все свои цацки дорогие с брюликами: кольца, браслеты, колье. И Гелюське — шварк! На, подавись! Только молчи!

— А вам сколько она заплатила? — поинтересовался Макар.

— Я в тот момент ее палку в ванной мылом отмывал, — ответил Филимонов. — Я б палку-то выкинул, но Тоська без подпорки своей шагу не ступила бы. Из-за ревматизма, да и плохо ей сразу стало от всех передряг. Сдала она сильно.

— Сколько ты с нее содрал? — Клавдий рывком повернул его к себе.

— Семь лимонов, — ответил Филимонов.

— Сколько?!

— Все, что она хранила налом в сейфе, я забрал. Семь лимонов. Она жадничала — мол, пять возьми. А я ей: «У меня дочура от первого брака, ей пять на квартиру мало. А семь в самый раз». А что? Я в своем праве был, — Филимонов скривил разбитые губы в циничной усмешке. — Подсудное дело ж. Помогать в таком за гроши кто ж станет?

Макар вспомнил сетования Лелика-убийцы о практически пустом сейфе Акакиевой. Горе-грабители Защелкины опоздали. Все содержимое сейфа досталось сестре Товарищ Мадам и шоферу в качестве компенсации за молчание и помощь в уничтожении улик.

— Дальше, — велел Клавдий.

— Труп соседа надо было куда-то быстро деть. Я ж счел его мертвым. Он тогда вроде и не дышал, — молвил глухо Филимонов. — Еще и с забором проклятым предстояло мучиться… Я решил труп увезти прочь. Подогнал его «БМВ», засунул соседа на заднее сиденье. А эти две шалавы приволокли с участка шланг, попытались говно с забора смыть. Ни хрена не вышло у них! Еще там брызнула кровь Гелюськина на кусты, когда Тоська ей руку рассекла. Я сам кровь смыл из шланга. Но во тьме ни фига не видел в свете фар… Гелюся-то перед тем, как забор дерьмом мазать, фонарь разгрохала камнем… Дурища! Шум и звон стекла разбитого Тосю и насторожили, из дома ее выгнали поглядеть, что стряслось. А не разбей Гелюся тот фонарь, может, и не произошло бы беды. Изгваздала бы она забор сеструхе тайком и уползла восвояси… Шито-крыто… И сосед бы цел-невредим остался.

Макар в душе впервые согласился с шофером: малые незначительные детали порой становятся триггером ужасных трагических событий, подобно осыпавшемуся песку на склоне горы, вызывающему камнепад…

— Где ты той ночью спрятал Матвеева? — задал новый вопрос Клавдий.

— Здесь. В боксе. Я его тачку сюда пригнал, оставил тело на заднем сиденье. Запер «бумер» — и назад.

— На чем? На палочке верхом? — хмыкнул Клавдий. — Отсюда до особняка километров пятнадцать.

— Семнадцать, — поправил Филимонов. — На своих двоих прошел по шоссе — марш-бросок.

— А про руины вы откуда знали? — вмешался Макар.

— Когда особняк Тосе строили, я над шабашниками надзирал, мы с бригадиром это место открыли. Таскали отсюда бетонные блоки и щебенку… ну, тибрили… На участке из-за близости к реке топь чавкала под ногами, мы грунт щебенкой укрепляли, а под будущий фундамент блоки подкладывали.

— Акакиева была долларовая миллионерша, — заметил Макар. — Неужели она себе стройматериалы не могла купить под фундамент?

— А зачем, если здесь все вокруг народное — все вокруг мое? — Филимонов оглядел бывший ремонтный цех и вновь скривился в ухмылке. Багровые блики факела плясали на его лице с синяками. — Вернулся я еле живой от усталости на зорьке ясной, а сестрицы все забор мыли-скребли… Тоське совсем плохо стало. Она чуть в обморок не шмякнулась, давление у нее подскочило от страха. Я им сказал: баста, кончаем карусель. Тоську я в дом отвел, поднял на ее лифте-кресле в спальню, на постель сгрузил. А Гелюське руку бинтом перевязал. И повез ее на своей машине назад в Торки. Она оттуда ночью на электричке до сестрицы добиралась втихаря. Зелье свое вонючее из дерьма и дегтя в двух герметичных термосах для супа везла, представляете? Это ж надо ненависть такую испытывать к сестре, чтобы все спроворить-организовать! Я те термосы у забора увидел, меня аж перекосило. Ну, сбагрил и Гелюсю, домой вернулся, поспал маленько… И отправился на следующий день с забором измазанным разбираться. Еле нашел работяг на «Садоводе», нанял их. У них морды вытянулись, когда они забор-то увидели. Но я комментировать ничего не стал. Приказал им сначала попытаться песком с содой или химией бытовой забор отдраить. Один зоркий больно работяга пятна крови на кусте заприметил… Гелюськин след… Я все замыл в момент из шланга. И понял: забор с фасада весь надо убирать. Его уже не отчистить. Спилили работяги болгаркой забор, на тачки сгрузили и по моему приказу потащили сразу на свалку. Тоська дома дрыхла… Напилась таблеток своих от давления и снотворных, я ее еле растолкал, когда с рабочими закончил. Велел закрыться дома и сидеть тихо. Забор новый я ей позже обещал установить. А пока мне надо было с трупом соседа все завершить.

— Нехило ты пахал за семь лимонов, Филимонов, — усмехнулся Клавдий. Боль в груди полыхала огнем, но он не желал показать шоферу, что слабеет с каждой минутой. Еще не хватало и ему упасть здесь в обморок! Он не мог себе позволить оставить Макара наедине со столь опасным и непредсказуемым типом.

— Когда я помогаю, то помогаю до конца. Бескомпромиссно, — ответил Филимонов. — Пусть Тоська мне деньги отдала, пусть я взял их у нее, пусть мы не венчаны с ней были, но мы жили долго. И порой даже счастливо. Понял, крутой? И лично я от нее зла никогда не видел. Одно сплошное добро. Она меня любила по-своему, по-бабьи крепко. Она мне доверяла… Имущество свое на меня записала, и я его берег. Я Тоську в ту ночь все душой пожалел. Она защитить ее умоляла. Пусть она и убийца… и злыдня… Но я не мог свою женщину ментам отдать в их застенки. Она была уже слишком старая для тюрьмы. Она бы не выжила. Она просила помочь ей, уберечь ее от суда… Колени мне обнимала, рыдала… Я ее никогда такой прежде не видел. Да и прикончила она соседа не нарочно. Промахнулась ведь палкой своей проклятой. Я старался изо всех сил ради нее. И я ее не убивал!

— А мы тебя про ее убийство разве спрашиваем? — хмыкнул Клавдий.

Филимонов уставился на него. Глаза его уже начали заплывать от багровых синяков.

— Я когда потом… позже в интернете прочел про ее смерть, меня как ножом по сердцу полоснуло. Я обалдел! Пусть она убийца, но она родная мне баба, делившая со мной койку и жизнь много-много годков… Я ее оплакиваю до сих пор.

— Теперь про главное. Про железнодорожный тупик, — приказал Клавдий, обрывая филимоновские признания в любви бывшей хозяйке-начальнице.

— Я все мозговал: куда труп соседа деть с концами, — глухо произнес шофер. — Сначала хотел его в ремонтную яму сбросить, но опасно — отыщут… Решил в лесу закопать. Приехал вечером поздно сюда, открыл «бумер», думал уж пованивать начал сосед-то… сутки ведь почти миновали. А он вроде и не посинел даже. Я его руки коснулся, а она не окоченевшая! Я к нему нагнулся — чую, дышит он. Жуть меня обуяла — не сдох! И что мне с ним делать-то живым?! Я его выволок из салона на пол. — Филимонов ткнул себе под ноги. — Он валяется… живой… словно в трансе или отключке, а я на него гляжу… Поднял я с пола кирпич. Хотел башку ему размозжить. Замахнулся! — Филимонов закрыл глаза. — И не смог его вдарить. Это ж она… Тоська палкой висок ему проломила! При чем тут я?! Ужас меня охватил, верите? Я бежать оттуда хотел со всех ног.

— Но не слиняли, — заметил Макар и подумал: «Вот откуда следы бетонной пыли на теле Матвеева». — За семь лимонов.

— Вспомнил я про железнодорожный тупик у станции Бронницы. Прежде заброшенный, а сейчас там движение поездов товарных возобновили. В тупике бараки стояли, туда в оные времена проститутки со станции, с электричек мужиков на перепихоны водили. Ну и я бабочек станционных порой снимал, развлекался… Я решил отвезти соседа на пути. Пусть товарняк за меня дело закончит. Только надо по-умному все обставить: мол, он сам туда забрел к проституткам и пьяный упал на рельсы под поезд. Я водку достал из багажника, с собой взял бутылку — успокоить нервы… Разжал ему челюсти перочинным ножом и влил… В тот момент он у меня на руках и скончался.

— С чего вы решили? — спросил Макар.

— Водка в него влилась… он глотал или нет… я не знаю, но судорога вдруг по его телу прошла, он забился в агонии. А потом затих. И я решил — все к лучшему. Я его уже мертвого повез на его тачке в тупик.

Макар не стал ему внушать: все было иначе, даже варварское насилие с водкой не лишило Дмитрия Матвеева теплившейся в нем жизни. Согласно заключению судмедэкспертизы, он умер позже, когда его уже тащили к рельсам. Но с точки зрения уголовного права факт бесспорный: Филимонов — лишь пособник, соучастник. Убийца Матвеева — Антонина Акакиева… Товарищ Мадам.

— Продолжай! — велел Клавдий.

— Добирался я до тупика окольными путями. Никто меня не видел, и на дорожные камеры не попал, я их больше всего опасался. Остановился немного не доезжая, загнал тачку в лесок и потащил на себе труп к путям. На мою удачу ливень хлынул. Не видно ни зги, тьма… Потом дождь стих, лишь капало с неба…

— Вы никого в тупике не встретили? — вроде наивно поинтересовался Макар.

— Кто ж попрется туда в два ночи да еще в ненастье? — Филимонов пожал плечами. — Положил я Матвеева на рельсы. И скорее помчался оттуда. Издалека оглянулся — свет, поезд шел… И вроде крик до меня донесся в ночи… Или мне почудилось от нервов? Я помчался к машине и убрался оттуда.

— А почему сразу не избавились от «БМВ» в ту ночь? — Макар выяснял все подробности, продолжая снимать Филимонова на камеру мобильного.

— Сил у меня уже не осталось, — признался Филимонов. — Меня самого колотило… Никогда прежде я подобными делами не занимался. Страшно мне было. Неспокойно. Загнал я опять «Бумер» в бокс и почалил к себе домой. Спать завалился. Тоське ничего не стал писать… Мы с ней договорились друг другу не звонить — мало ли… Я целые сутки проспал… Жрать ничего не мог, выпил рюмашку-другую… от нервов и потом опять в сон провалился.

— Долго же ты медлил, от матвеевской тачки не избавлялся, — заметил Клавдий. — Или сбыть «бумер» в будущем планировал с выгодой?

— Известие об убийстве Тоси меня оглушило. Подкосило, — ответил Филимонов. — Я никогда в жизни так не пугался… Начнут менты раскручивать ее убийство, и до соседа дело дойдет. С Тоськи уже за ее вину никто не спросит, а мне отдуваться. Я моментально на Гелюсю подумал. Это она ее прикончила. Больше-то некому! Когда я забор ликвидировал и ночью в тупике с трупом корячился, она… Ангелина… вернулась жизнь сестры забрать. И мокруху свою ограблением представила.

Клавдий и Макар молчали. Зачем разочаровывать соучастника в его версии? Скоро ему предстоит встретиться с Гелюсей лично.

— Потом снежным комом все росло, вас вдруг нелегкая по звонку Бабкина принесла, вы мне скользкие вопросы начали про Матвеева задавать и про Тоську. Затем сам Ким Григорьевич Бабкин повторно со мной связался, тоже начал нездоровый интерес проявлять, начитавшись новостей про Тосино убийство. Я прикинул: мать честная, сколько народа уже в курсе! А тут еще меня менты начали на допросы дергать — раз, затем еще раз. Я совсем струхнул. Выжидал, трепетал… А сегодня решил: баста! От «бумера» надо избавляться немедленно. Взорвать его в боксе, чтобы обломками завалило. А вы мне помешали! Гады вы, досужие! — Филимонов помотал головой. — Из-за вас я — честный человек, бабе своей бывшей добросовестно помогавший, — годы в тюряге проведу.

Он медленно опустился на пол и закрыл лицо руками.

— Ну все! Звони Лейкину, — шепнул Макар Клавдию. — Отдаем его полиции согласно твоему обещанию. И сразу в больницу!

— Без Ангелины картина неполная, — возразил Клавдий.

— Лейкин ее задержит. Клава, тебе срочно надо к врачу! — Макар волновался.

— Я в норме, — ответил Клавдий. — Мы их всех вытащим из тьмы на свет. И не спорь со мной. Это дело чести.

Перед уходом из ремонтного цеха он забрал отлетевший к стене травмат Филимонова, завернув его в оставшиеся от «перевязи» лоскуты собственной рубашки, и проверил багажник «БМВ». Там лежал сверток из недавно приобретенного шофером в «Хозяйственном» полиэтилена. Макар по знаку Клавдия, замотав руку бумажным платком, осторожно проверил его, в свертке обнаружился старый дождевик цвета хаки, спортивные брюки и поношенные кроссовки.

— В этой одежде ты тащил тело Матвеева к рельсам? — осведомился у Филимонова Клавдий.

Тот, все еще сидя на полу, в прострации кивнул. А Макар подумал: свидетелю Петрыкину немудрено было перепутать одетого в дождевик Филимонова с Машей, облаченной в парку с капюшоном защитного цвета. На вещах Филимонова эксперты найдут ДНК Матвеева и проведут свои собственные тесты. Истина восторжествует…

Путь по полям до оставленного внедороджника занял у них час. Впереди шел Макар: он отлично помнил место, где они бросили машину на произвол судьбы. За ним ковылял связанный за кисти веревкой шофер Филимонов. Его контролировал замыкавший процессию Клавдий. Искры сыпались у него из глаз от боли при каждом шаге по бороздам. Но он лишь стискивал зубы.

Освобождение Маши было уже не за горами.

И это Клавдия окрыляло.

В Торки к Ангелине они примчались перед рассветом. Макар, сидевший за рулем, сразу включил дальние фары, освещая калитку. Клавдий одной рукой выволок связанного Филимонова с заднего сиденья, подтолкнул к калитке, сам долго и настойчиво звонил в домофон.

Они ждали. За высоким забором в доме вспыхнул свет.

— Кто? Чего надо? — раздался встревоженный голос Гелюси.

— Это я, открой, — хрипло сказал Филимонов.

— Жора?! Ты зачем?!

— Знаешь зачем. Открывай, времени нет.

Гелюся распахнула калитку и… замерла.

Она, словно нетопырь, ослепленный светом фар, направленных прямо на нее, ошалело и испуганно моргала, узрев рядом со связанным избитым Филимоновым Клавдия в пиджаке на голое тело, скрывающем перевязку-бандаж, и взмыленного Макара. Клавдий шагнул к ней и сильным толчком отбросил на участок. Они вошли, захлопнули калитку.

— Филимонов нам все рассказал. Про убийство вашей сестрой Антониной соседа Дмитрия Матвеева. А вы — Ангелина — соучастница преступления, — объявил Макар.

— Вы что… вы чего… вы зачем напраслину на меня наговариваете?! Жорка, ты ополоумел?! Креста на тебе нет! — воскликнула сипло Гелюся. — Да она меня саму едва не убила! Сумасшедшая сестрица! Едва руки меня не лишила палкой своей, рукояткой!

Ангелина выставила вперед руку. Она вышла открывать калитку в одной ночной сорочке и шелковом халате-кимоно с короткими широкими рукавами. Задравшийся рукав не закрывал толстый бинт между плечом и локтем. Бинт удерживала медицинская сетка, дабы он не сползал. И Клавдий ошеломленно уставился на сетку и бинт.

Рисунок Августы, где она изобразила волны… Он воображал себе море или реку. Но сейчас видел иное: узор сине-зеленой медицинской сетки на фоне белого бинта был волнообразным. Нет, сетка в точности напоминала орнамент Августы на рисунке!

Клавдий решил: «У меня глюки от болевого стресса, я брежу…» Но, глядя на сетку, удерживающую бинт на руке пожилой женщины, он вновь и вновь обращался мыслями к картинке немой дочки Макара с изумлением, почти с благоговением…

— А сосед Димка примчался тогда к нам со своего участка! — продолжала жалобно Гелюся.

— Увидел вымазанный вами дерьмом с дегтем забор сестры и ее, лупившую вас тростью, и обозвал «варварами»! — бросил ей в лицо Макар.

Клавдий чуть отступил и достал из кармана пиджака мобильный. С Гелюсей все ясно. Она уже не отопрется при Филимонове. Пора звонить подполковнику Лейкину, исполнять обещание. Из Гавриково до Торков путь неблизкий — пока Лейкин с дежурной опергруппой доберется! Им предстоит задержание подозреваемой на чужой подведомственной территории — та еще полицейская бюрократическая морока.

— Что вы вытворяли?! — наступал на Гелюсю Макар. — Дикость! Средневековье! Как вы додумались до подобной мерзости? Вы же были родные сестры с Акакиевой!

— Я мерзость совершила от обиды великой, от расстройства, — не сдавалась Гелюся. — Тоська меня по щекам отхлестала при последнем нашем свидании. Словно я служанка ей, а она — барыня-госпожа. Я-то ей забор испачкала, а она человека убила, зверюга! Он-то, сосед, меня от нее собой закрыл, когда Тоська мне руку рукоятью трости располосовала. Он кровь на мне увидел и защищать меня бросился. Парень — герой, сердце золотое, смелый! А Тоська в бешенстве его по голове звезданула — прямо в висок рукоять трости ему врезалась. Он и упал… Я к нему кинулась, хотела ему скорую вызвать…

— Лжете, — оборвал ее Макар. — Никакой скорой вы ему вызывать не собирались. Сестрица вам за молчание и сокрытие свои фирменные драгоценности из сейфа отдала, а вы их взяли в уплату за молчание. Вы вместе с сестрой потом орудовали заодно: вызвали Филимонова на подмогу. И забор вместе с сестрой пытались отмыть-отскрести.

— Если бы я не согласилась молчать и не взяла Тоськины украшения, она бы и меня прикончила. — Ангелина на мгновение умолкла. Черты лица ее внезапно изменились. Ожесточились. — Ей уже было нечего терять, когда труп соседа у ее ног валялся.

Они смотрели на нее. А Гелюся вспоминала:

Тот вечер… давний, когда старшая Тося и правда жаждала ее смерти…

Вечер после несостоявшегося бракосочетания в ЗАГСе, когда Тосин жених, наслушавшись деревенских злых подначек про «Тосю-Каку», дал стрекача…

Тося в белом свадебном платье и кружевной фате сидит в горнице их дома в Мотовилихе у накрытого для гостей нетронутого стола. Утром ей предстоит возращение на далекий БАМ… Одной, без мужа… Мать рыдает из-за сорванной свадьбы, бегства жениха, публичного позора, а больше из-за зря потраченных денег на торжество и угощение. Появляется любопытная соседка и с притворным сердобольным видом уводит мать к себе.

Сестры остаются в горнице одни. На Тосе свадебное платье в пол и фата. На Гелюсе, вернувшейся из школы перед самым походом всей свадьбы в ЗАГС, все еще коричневое школьное платье, белый накрахмаленный фартук и алый пионерский галстук. Внезапно Тося поднимается, хватает рукой младшую сестру за концы пионерского галстука и рывком притягивает к себе.

— Ты… сссволочь рваная, — шипит Тося, оскалив ярко накрашенный помадой рот. — Ты меня кликухой позорной наградила… Ославила меня на всю округу… Это из-за тебя все, тварь, пакостница! Из-за тебя я счастья, дома, любви лишилась сегодня!

— Может, он просто тебя не любил! — отвечает ей дерзко Гелюся-школьница. — При чем здесь я и твое прозвище? И не смей меня трогать, Тоська-Кака!

Рывок… Сестра поворачивает ее, просовывает пальцы под пионерский галстук и, молча, сопя, дыша ей в шею, начинает накручивать алый кумач на кисть, затягивая петлю пионерского галстука на горле Гелюси все туже… туже…

Гелюся отпихивает ее, колотит по спине, тянется к ее лицу, пытаясь выцарапать ногтями ей зенки, но петля лишает ее воздуха… А молчание сестры Тоси, душащей ее, страшит до дрожи… Гелюся уже хрипит, хватает ртом воздух… Свет меркнет в ее глазах. Она оседает на пол, красный галстук рвется в цепких безжалостных пальцах сестры.

Когда Гелюся приходит в себя, она видит Тосю рядом на полу. Плечи сестры сотрясаются от рыданий. Она оборачивается. Фата сползла набок, венок из искусственных белых цветов смахивает на нимб. Слезы раскаяния и ужаса размыли весь свадебный макияж на Тосином лице. Тушь течет по щекам черными струями, а вымазанный помадой рот теперь напоминает кровавую рану. Тося придвигается и руками хватает сестру в охапку и крепко прижимает к себе. Тося что-то бормочет. Она просит прощения. Она кается…

Гелюся сначала показывает характер, грозит все рассказать матери, а затем требует в уплату за молчание белые туфли из магазина для новобрачных, новые чулки, подследники, две пары кружевных синтетических трусов, комбинацию и флакон дефицитных духов «Шахразада».

Тося отдает ей все. А затем прямо в подвенечном платье аккуратно зашивает порванный пионерский галстук.

— Сестра моя доброты не ведала никогда, — изрекла громко Гелюся, обращаясь к Макару, Клавдию, закончившему разговор с Лейкиным, и Филимонову. — А состарившись, оказавшись не у дел, вообще белый свет возненавидела. Ее когда-то назначили на солидный пост во власти. Я еще удивлялась, как это мою Тоську-Каку во власть допустили? Они бы… начальники ее… сначала у нас, ее родни, поспрашивали: можно ли ей вообще что-то в государстве доверять? Я бы им порассказала про нее немало всякого-разного.

— Вам предоставят слово в суде, — пообещал Макар.

— Я ее не убивала. Не знаю, кто ее на тот свет отправил. И не радуюсь я ее смерти, хоть и натерпелась от нее. Я ее прощаю. Сестренка… Тосечка… слышишь меня? Где бы ты ни обреталась сейчас скорбным духом своим — в аду, в преисподней, на пороге райском… Я тебя прощаю за все!

Возглас Гелюси эхом отдался в темном саду-огороде, среди яблонь и кустов смородины. Последнее слово она произнесла не в суде. А здесь, в своих владениях, некогда купленных на деньги сестры, среди своих грядок и парников и бентамок в курятнике.

На окраине Торков слышалась полицейская сирена. Подполковник Лейкин, поднятый Клавдием среди ночи из теплой постели, мчался на всех парах ставить точку в «громком резонансном деле».