Есть раны, не заживающие никогда…

Кости срастаются, тело выздоравливает.

А душа кровоточит…

Клавдия прямо из Торков Макар отвез в больницу. Подполковник Лейкин, прибывший сначала в заброшенный ремонтный цех и лично обнаруживший «БМВ» Дмитрия Матвеева в боксе, а затем к дому Ангелины, вникнув во все, встал на сторону Макара:

— Немедленно к врачу! Мамонт… не артачься, не возражай: на рентген и к хирургу мигом. Марш!

Он даже выделил патрульную машину с сиреной и мигалкой — сопровождать их внедорожник, дабы они не попали в затор. Хотя какие пробки в пять утра?

Дежурный травматолог диагностировал у Клавдия перелом ребра (даже резиновые пули порой бьют жестоко!) и применил консервативный подход в лечении: Клавдия накачали обезболивающим и антибиотиками и наложили ему на торс тугую повязку.

Маша вернулась домой.

Не сразу.

Вениамин Лейберман повторно обжаловал ее административной арест, приложил к документам еще и рапорт подполковника Лейкина с изложением всех «вновь открывшихся обстоятельств по делу Дмитрия Матвеева», где указывалось «установленное сотрудниками Гавриковского отдела полиции в ходе оперативных мероприятий» имя убийцы Матвеева и ее пособников.

Имя истинного убийцы стало известно миру. Его подхватила пресса. Сообщениями о «бывшей чиновнице-монстре» Антонине Акакиевой, убившей соседа и самой ставшей жертвой неизвестного пока преступника» пестрела лента новостей в интернете, а домыслы и слухи расползались по каналам в Сети. Шофера Филимонова и сестру Акакиевой Ангелину официально задержали. Следственно-оперативная группа, работавшая над раскрытием разбойного нападения на Акакиеву, теперь примеряла к ним роли ее убийц. Вениамина Лейбермана судьба пособников не интересовала. Он бился словно лев за немедленное освобождение своей подзащитной. Но судебная машина двигалась со скрипом. Усилиями Вениамина Машу освободили из-под стражи лишь на третьи сутки административного ареста. В общей сложности она провела за решеткой восемь дней.

И эти страшные восемь дней в ИВС и можайском СИЗО изменили ее.

Вениамин сам забрал ее из ИВС, настояв перед Макаром: «Моя обязанность как ее адвоката». — И доставил в дом на озере. Машу высыпали встречать все: Вера Павловна, Лидочка, пожилая пара педагогов Августа, Макар с Сашхеном на руках. Вышел и туго-натуго перебинтованный Клавдий. Маша при всех по русскому обычаю поклонилась низко (наверное, в фильмах-сказках видела) Лейберману и Макару. Вера Павловна обняла ее, девочки тоже. А потом Маша сама подала руку Клавдию — церемонно и просто. И произнесла: «Здравствуйте, Клава. Спасибо вам за все!»

День она провела у себя в комнате, лежала в постели, уставившись в потолок. Они ее не беспокоили. Вера Павловна сама заботливо приносила ей лекарства и поесть. И чаю горячего с покупными сладостями.

На следующее утро Маша спустилась на кухню, повязала фартук. И сомнамбулой, чисто механически, начала готовить всем завтрак. Напекла даже английских булочек скон, любимых Макаром и детьми, щедро смазала их маслом и сливовым джемом. Но порой она надолго замирала, отрешенно, скорбно глядя в окно.

Брала ручной пылесос, включала, возила им по полу, собирая мусор, а затем вновь застывала, глядя в пустоту столь же пустым и погасшим взором. Вера Павловна подходила к ней, обнимала ее за плечи. Отнимала у нее пылесос. Вела на террасу или в парк — на свежий воздух.

А Маша шептала: «Сколько же народа в тюрьме… Девчонки молодые и пожилые, старше меня… И не урки-воровки, а приличные женщины, интеллигентные… В камерах по ночам кричат, плачут… Страшно…»

— Мы должны дать ей время прийти в себя, — сказала Вера Павловна Макару и Клавдию. — Быстро подобное не лечится. Маша должна осознать — она на свободе, она дома. Кошмар закончился.

Макар, глядя на Машино осунувшееся, посеревшее лицо, невольно вспоминал слова шофера Филимонова о том, как до него, бегущего прочь от брошенного им на рельсы Матвеева, издали донесся крик. Он не мог принадлежать Матвееву — дилер в тот момент был уже мертв. Филимонов слышал вопль Маши, когда она пыталась остановить несущийся тепловоз или когда она же тащила из-под колес тело Матвеева, ухватив того за руки. И ее обагрила хлынувшая кровь…

Вениамин Лейберман согласился с Верой Павловной: «Нам всем надо проявить терпение в отношении Марии». Он поделился собственными адвокатскими воспоминаниями: его клиенты, проведшие в тюрьме дни, месяцы и годы, на свободе тоже сначала жили словно по «тюремному распорядку». Они сбивались с ритма… Проявляли полное безучастие… Словно выпадали из обычной жизни.

Макар слушал друга-адвоката и понимал: и хотели бы они отпраздновать громко освобождение Маши, но не получалось — ни веселья, ни торжеств…

Печаль…

Насчет гибели Антонины Акакиевой от рук детей собственной домработницы (кстати, Лелик и Толик пока не попали в орбиту интересов правосудия. Им несказанно везло: все внимание следственно-оперативной группы, занимавшейся раскрытием ее убийства, сосредоточилось на Филимонове и Ангелине) Вениамин Лейберман имел личную точку зрения.

— Божий суд неотвратим, — убежденно заявил он Макару и Клавдию. — В отношении Товарища Мадам он свершился быстро, беспощадно, но справедливо. Скажете, в роли мстительного провидения выступили ненавидевшая Товарищ Мадам с детства девочка по имени Лелик и ее безумный брат? А я отвечу: Ангелы возмездия порой принимают поразительные обличья. Они маскируются. Но свое дело они знают. Можно избежать человеческого суда, уголовного… Но Божий суд неминуемо свершится над негодяями и покарает за причиненное зло.

Лечить Машу от стресса и воспоминаний про «застенки» Вениамин вызвался сам. Спустя неделю он нагрянул в дом на озере в гости со своими младшими сыновьями-близнецами. Их познакомили с Лидочкой и Августой. Вениамин отправил всех домашних прогуляться — в парк поместья. Макар и Вера Павловна забрали детей и пошли на озеро купаться, ловить последние августовские солнечные денечки.

— Клава, братан! — обратился Вениамин к Клавдию. — Вы тоже исчезните. Вы появитесь позже. В нужный момент.

Клавдий, закинув в рот обезболивающие таблетки, присоединился к честной компании. Ни грести на каноэ, ни купаться он из-за перелома снова не мог. Но счел себя обязанным возвести для Сашхена, Лидочки, Августы и озорных кудрявых близнецов замок из песка и глины у кромки воды. Больно ему было сидеть на песке, больно стоять, больно лежать, больно ходить… Но Клавдий терпел. Ему предстояло объяснение с Машей. Все в доме ждали этого события. И он внутренне готовился.

Вениамин же остался с Машей дома, воцарился на кухне под предлогом — столько голодных ртов предстоит накормить в обед! Я вам помогу, Мария! И он начал учить Машу готовить цимес, иерусалимские бурекасы — пирожки с баклажанами и брынзой, кугл — запеканку с яблоками и корицей. Они суетились на кухне. И Маша понемножку начала оттаивать, овеваемая жаром духовых шкафов и неуемной энергии сына Льва. Через час она уже спорила с Вениамином: «А я делаю запеканку иначе… у меня свой рецепт». Вениамин скачал для нее в мобильный кулинарную книгу Шмулика Коэна «Еврейская кухня», и Маша тут же решила попробовать приготовить мафрум — фаршированный мясом картофель с пряностями и соусом. Они вместе приступили к делу. Маша провернула в мясорубке фарш, Вениамин чистил картошку — на всех. Маша еще замесила в комбайне тесто для бурекасов. Начала его раскатывать и вдруг…

Замерла.

Закрыла лицо руками, испачканными в муке, и заплакала.

Вениамин обнял ее. А она обняла его. Он шептал: «Ничего, ничего… самое плохое позади. Надо жить дальше!»

Обед удался на славу. Все наворачивали золотой цимес… (ах, самый цимес!) и пирожки. И лишь Клавдий Мамонтов практически не ел, сидел, словно аршин проглотив, из-за своего бандажа-повязки.

— Приступайте, Клава, — шепнул ему Вениамин после застолья. — Даже если это посложнее задержания отморозка с пистолетом, все равно — сделайте все сейчас. А то она отправится опять к себе на кухню загружать посудомойку и рыдать. Шок выходит из нее слезами. Помогите ей. Вы же так старались ради нее! Рисковали собой.

И Клавдий решительно преградил путь в коридоре Маше с подносом в руках. Сам забрал у нее поднос, водрузил на комод с гипсовым бюстом Афродиты Праксителя.

— Пройдемся по парку, а? — предложил он, глядя на Марию, осунувшуюся в тюрьме, но все еще дородную, пышную, порозовевшую от кухонного жара и щедрых похвал домашних за вкусный обед.

Они молча вышли в парк. Неугомонная Лидочка вскарабкалась в гостиной на подоконник и зорко наблюдала за ними, пока Макар не взял ее на руки и не унес. Подглядывать, конечно, неприлично, но даже гувернантка Вера Павловна не могла противостоять искушению — нет-нет да прильнуть к окну, следя за парой на аллее парка.

— Маша, хочу вам сказать… я очень рад, что вы опять с нами, — хрипло начал Клавдий.

— Вам с Макаром и Вениамину земной мой поклон за спасение, — тихо ответила Маша. — Я сама с вами, Клава, все поговорить хотела. Даже из тюрьмы вам письмо написать, да не позволили мне надзиратели… Вы тоже простите меня, Клава. Повела я себя с вами тогда словно безмозглая дурочка. Стыдно вспомнить.

— Нечего вам стыдиться, Маша. Я сам виноват.

— Вы — мужчина молодой, а я уж пожила на белом свете. — Маша вздохнула. — И уж не девочка давно. А вела себя с вами недостойно, глупо. И жизнь меня проучила.

— Мы — друзья? — спросил Клавдий.

— А то! Конечно. — Маша посмотрела на него снизу вверх, слабая печальная улыбка осветила ее лицо. — Вы с Макаром за меня заступились. Адвоката мне нашли умницу, доброго мужика. Вы, Клава, опять ранены, и все из-за меня, оголтелой… Я много думала в последнее время: мне надо завязывать с моей дурью… ну, вы понимаете, о чем я. Естественно, ничего не может быть между вами и мной. И мне самой надо за себя взяться. А то я лишь с кастрюльками да сковородками, с пылесосом да со шваброй… А вы все вокруг умные, образованные. Лидуша наша — кроха еще, а уж почти на пяти языках щебечет, и Августочка — языки тоже понимает иностранные, хотя и не разговаривает. И рисует шикарно… Вас, Клава, Вера Павловна при мне назвала «наш раненый Долохов». Я у нее спросила — кто это такой? А она мне: Долохов — бретер, дуэлянт, любимый мой герой из «Войны и мира». А я ни мира, ни войны не читала… Слушаю ее, глазами моргаю… С простецкой бабой кто ж станет общаться? Надо мне себя подтягивать, доходить до всего своим умом. Я наше путешествие в Питер часто вспоминала в тюрьме, Эрмитаж… красотища — вазы, колонны из малахита, позолота… А я на картины глядела и не знала, кто на них… Я и о другом за эти дни тревожилась: увольняться мне из-за вас, Клава… нет ли?

— Маша!

— Не-а, не уйду. — Вновь слабая печальная улыбка скользнула по губам горничной. — Хоть и больно мне порой еще на вас, Клава, смотреть… Но не уйду я. Где я еще подобное место сыщу? Чтоб и зарплата хорошая, и отношение ко мне — почти родственное… человеческое. Я отцу Макара честно служила, а теперь мой долг перед его сыном и его малышней — заботиться о них и дальше.

— Я рад вашему решению не покидать нас, — произнес Клавдий. Он не лукавил.

— Больно многому вы рады, — Маша покосилась на него. — И насчет возращения моего из тюрьмы, и что остаюсь… Но я тоже рада, честно признаться. Я ведь в камере сидела и думала: прежняя моя жизнь полетела под откос, а новой, тюремной… в колонии я не желаю. Найду способ все закончить разом, если меня, невиновную, суд неправедный осудит.

Насчет неправедного суда размышлял и Макар.

Клавдий и Маша вернулись из парка. Макар не задал ни единого вопроса Клавдию. Он заговорил о другом.

— У меня идея, братаны. Интересно ваше мнение.

— Идея? — Вениамин Лейберман вроде удивился. — Вообще-то, братан, я сыт по горло. Нужно взять паузу.

— Жизнь преподнесла нам жестокий урок. Из последних событий, затронувших мой дом, я извлек свой example[34], персональный. Так дальше продолжаться не должно. — Макар смотрел на друзей. — Я решил организовать Фонд помощи жертвам следственных и судебных ошибок. И жертвам откровенного произвола. Деньги, вырученные мной от сделки с авто, я полностью вложу в фонд. Я предлагаю вам… соучастие, братаны.

— В Фонде жертвам? — уточнил адвокатским тоном Вениамин.

— Я в деле, хоть это и чистая авантюра, — сразу ответил Клавдий. — Бабки, оставшиеся у меня от сделки, я тоже вкладываю в твой фонд.

Клавдий еще прежде успел из полученных средств оплатить адвокатский гонорар Лейбермана и все расходы на розыск (Они с Макаром просто поставили Машу перед фактом: расчет полный. Не вдаваясь в подробности, кто и на что потратился). На однокомнатную квартиру в Сколково денег больше не хватало. Видимо, суждено пока ему и дальше не иметь собственного угла, предоставив московскую квартиру и профессорскую дачу в Бронницах родителям. Они же все это когда-то наживали, а он еще не сумел…

— Блаженный мечтатель. Сколько такой фонд может просуществовать? Прикинул? — хмыкнул Вениамин.

— Сколько просуществует, все наше. Я назову его именем покойного отца: Фонд имени Саввы Псалтырникова. Вдруг это продлит фонду жизнь? Наверху отца еще помнят.

— Ход конем, ах ты хитрец! — заулыбался Вениамин. — В памяти больших шишек твой папа остался титаном духа, бескорыстно возившим Благодатный огонь из Иерусалима на Пасху. Сам платил за аренду спецборта, сам летал. Ему даже орден церковный за пасхальные вояжи пожаловали, нет?

— Папа в бронницкой фабричной юности слыл ярым комсомольцем, неформалов он нещадно гнобил. По жизни был атеистом, он мимикрировал под окружавшую его среду, — усмехнулся Макар. — В фонд его имени смогут обращаться люди, попавшие, подобно Маше, в передрягу, или же те, кому полиция отказала в помощи, или те, кто не согласен с выводами следствия… Словом, двери фонда открыты для всех нуждающихся в справедливости. Средств хватит для ведения самостоятельных расследований, найма детективов, проведения экспертиз, исследований в частном порядке… И оказание адвокатских услуг… Дзига, слышишь меня?

— Слышу, но… еще смутно. Нечетко. Излагай самый цимес.

— Тебе я предлагаю работу в фонде: оказание адвокатских услуг либо частные правовые консультации — на твой выбор, в зависимости от случая. И место председателя фонда.

— Ты искушаешь меня креслом председателя фонда имени своего отца?

— Да. Ты профессиональный юрист, адвокат. Кто лучше тебя все организует?

— Контора «Рога и копыта» и Фунт — председатель… Фунт всегда сидел, — вспомнил Вениамин «Золотого теленка». — Не забывай: на моей шее камнем висит юрфирма покойного дяди.

— А вы совместите. Легко. Вениамин, а? — обратился к Лейберману и Клавдий.

— Только ради вас, Клава, — тоном Паниковского возвестил Вениамин. — Раненому герою не в силах отказать. С обратившихся в фонд, естественно, станем брать посильную им оплату… то есть добровольные взносы в счет наших услуг и расходов! — продолжил он уже вполне деловым тоном. — Явится старушка-пенсионерка с жалобами, фонд покроет все расходы. Но если постучится к нам в дверь босс-воротила или чинуша со своими криминальными проблемами, мы ему выставим калькуляцию расходов — мама не горюй. Имя твоего отца, Макар, и правда до сих пор на слуху в определенных кругах. А у тех кругов свои тайны. И в эти тайны они, круги… обычно не любят вмешивать полицию и следком. Вывод? Клиенты для фонда найдутся, зуб даю! Макар, ты потом со своим Синьором КГБ потолкуй о фонде на досуге. Вдруг старик, озверев от скуки в Серебряном Бору, возжелает консультировать фонд имени твоего папы негласно? Он же заядлый сплетник… Его хлебом не корми, дай поябедничать… Ты и о прочих папиных знакомцах мозгами пораскинь: люди они все солидные, глубоко информированные. Используем их в качестве «неназванных источников», а? Круто? А у вас, Клава, сохранились обширные связи в мире секьюрити, телохранителей. Тоже нам большое подспорье. И ваша прежняя служба в полиции сто раз еще пригодится. Словом, поле возможностей весьма широкое. Вдруг все выльется в ощутимую для нас материальную выгоду, а не в убытки? Но загадывать рано. На услугах частных детективов сразу сэкономим: вы в тандеме снова повкалываете, если случай будет того стоить. И мой помощник — пенсионер, ищейка из органов — тоже с удовольствием подключится. Ему второй заработок светит помимо моей ему доплаты к пенсии. Плохо? А он скажет: нет, супергуд! Если кейсы окажутся пустяковые, он и сам все расследует. Но ваше участие в сложных случаях, я, председатель, категорически востребую. У вас нет официальной детективной лицензии, мы на нее просто забьем. Обойдемся лицензией Клавы на частно-охранную деятельность. И еще, я — председатель — сразу ставлю вас в известность: в отличие от меня и моего помощника — ищейки — вы оба на зарплаты из средств фонда за детективную работу даже не рассчитывайте, братаны. Я капиталист-эксплуататор. У меня снега зимой не допросишься. Имейте оба в виду.

Они все трое рассмеялись. Клавдий стукнул кулак здоровой руки о кулак Вениамина: завет! Сила!

Макар сел к роялю. Он прислушивался к себе, желания «откупорить шампанского бутылку»… или приложиться к бурбону, отмечая зарождение фонда, у него не возникало. Его личные внутренние демоны угомонились, уползли во тьму… Надолго ли?

Он заиграл «In Hell I”ll Be In Good Company»[35].

Клавдий и Вениамин слушали, Клавдий присвистывал в такт, Вениамин подпевал: «В Аду окажемся в отличной компании!»

Будущее через призму свихнувшегося времени представлялось все еще туманным…

Но не безнадежным…