— К Дмитрию Матвееву на огонек заглядывали леди, — констатировал Макар, когда они возвращались в дом на озере. — В том числе и Нюта — жена брата Ивана, дама с собачкой. Когда мы с тобой в офис ему привозили деньги для сделки, Нюта в тот момент тоже приезжала туда.

— Йорк ее под ногами у нас вертелся, помню, — кивнул Клавдий. — И она в то время от мужа еще не свинтила. Навестила в офисе его брата, но нам на глаза показываться не пожелала. Собачонка выдала ее присутствие.

— Услышав от сестры Акакиевой про женщину, ночевавшую дома у Дмитрия, а затем подтверждение бывшей домработницы о визите дамы с собачкой, я… — Макар замолчал на секунду. — Короче, я подумал: у них искрила интрижка за спиной брата Ивана. Но девочка на скутере уверяет: дама с йорком — лишь одна из многих посетительниц.

— Запутаемся мы в родственниках покойного дилера и их бабах. — Клавдий вздохнул.

— Запутаемся — распутаем, — пообещал Макар. — Мы сегодня узнали с тобой еще немало нового и интересного.

— Например?

— В домашнем сейфе Акакиевой хранились суммы в несколько миллионов плюс ювелирные изделия. Содержимое сейфа не являлось секретом для ее домашних. Годами на богатства в сейфе никто не покушался. Но лишь на сцене появились мигранты, сломавшие часть забора, случилось ограбление с убийством. Сокровища сейфа — солидный куш для приезжих нищих бедолаг и для тех, кто с ними связан.

— Киргизской, узбекской мафии? — хмыкнул Клавдий. — Богатые загородные дома у мафиози все наперечет, они за ними тайно исподволь наблюдают. Подкараулили благоприятный момент с забором и решились на разбойное нападение?

— Логично. Но нам с тобой все же больше импонирует версия инсценировки разбоя коварными злодеями из ближнего круга Акакиевой, да? Их корыстные мотивы… — Макар задумался на секунду. — А если предположить: за последние дни нам стало известно и еще нечто крайне важное для разгадки причин и мотивов обоих убийств? Просто мы сейчас не видим и не понимаем ценности полученной информации. Очень специфичной, определенного сорта и пока оставленной нами без должного анализа.

— Ты о чем? — спросил Клавдий.

— Сам не знаю, — признался Макар печально. — Ощущения — одно, догадки — другое, факты — третье, выводы — четвертое. Многое пока еще разрозненно и непонятно.

Дома в ожидании Лейбермана они оба занялись насущными обычными делами. Макар, забрав Сашхена на руки (он уже успел адски соскучиться по детям), детально разбирал с Верой Павловной и педагогами Лидочки ее уроки и успехи. Клавдий тем временем перенастраивал домашнюю сигнализацию, отлаживал программу, проверял внешние камеры. Лидочка зашла к нему в комнату охраны, где стояли мониторы.

— Salve![17]

— Ave Lidia Optimus![18] Делаем все с папой для возращения Маши домой, — Клавдий словно отчитывался перед крохой.

— Dictum — factum[19]. — Лидочка кивнула, но вид у нее был грустный.

Вениамин Лейберман появился в сумерках. И сразу осведомился у Клавдия:

— Располагаете беспроводными мини-камерами и программой слежения?

Клавдий нашел пару, кивнул на свой ноутбук:

— Программа спящая есть, можно активировать, а в чем дело?

— Пообщаетесь со свидетелем, а я проконтролирую контакт дистанционно. Мне — адвокату Марии — встречаться со свидетелем обвинения запрещено, иначе можно очень навредить делу. Ну а вы… в вашей обычной ипостаси тоже не годитесь. Но у меня возникла гениальная идея, — Вениамин взмахнул татуированной рукой (свой летний пиджак он снял, забросив на сиденье машины). — Мария мне поведала про ваш домашний спектакль. Отколете новые финты, комедианты.

— Не темни! — взмолился Макар. — Твой помощник установил фамилию свидетеля?

— Ага! — Вениамин, о чем-то размышляя, кивнул. — Некто Петрыкин. Мой помощник его засек наконец-то в полицейском отделе, его повторно вызвали на допрос, и мой славный дед-силовик его укараулил и проследил до логова.

— Где он живет? Где работает? — Клавдий моментально напрягся: на горизонте наконец-то замаячила встреча с человеком, которому он из-за оболганной Маши не желал ни добра, ни долгих лет жизни.

— Он подсобный рабочий в разных местах. На рынке ошивается, помогает торговцам ящики грузить, товар раскладывать, в супермаркетах и придорожном кафе туалеты моет. И дворником тоже.

— Алкаш? — прямо спросил Клавдий.

— Злоупотребляет, — Вениамин кивнул. — Он крайне опасный тип для нас и моей подзащитной.

— Платный стукач?

— Нет, Клава. Он волонтер, — Вениамин совсем расстроился.

— Ясно. — Клавдий кивнул. — Подобных сейчас полно. Неравнодушный гражданин, да?

— Нет, все гораздо сложнее с Петрыкиным. Вы неправильно поняли, Клава. Но любой суд… присяжные… ах, лед тронулся, господа присяжные заседатели… если дело дойдет до разбирательства, судьи из народа мгновенно встанут на его сторону.

— Где его логово? — Клавдий потемнел грозовой тучей.

— Он живет в вагончике-бытовке. Зеленые хибарки за станцией Бронницы, — ответил Вениамин, — вы их видели наверняка, и я заприметил. То есть нет ничего удивительного для следствия в нахождении свидетеля Петрыкина в ту роковую дождливую ночь возле тупика, понимаете? Дом родной его рядом и…

— И?.. — Клавдий глянул на Лейбермана — тот совсем сник.

— Есть еще пустырь вблизи тупика, куда Петрыкин регулярно наведывается даже по ночам, — ответил Лейберман. — Я повторяю, вам в вашей нынешней ипостаси контактировать с ним гиблое дело. Он вас просто пошлет нецензурно, если вы заикнетесь, что расспрашиваете в интересах женщины, обвиняемой им в убийстве Матвеева. И мзды он не примет. Честный волонтер. Но если вам прикинуться лицами, подобными ему… не ведущими антиобщественный образа жизни, сильно сказано, конечно, но этакими фрилансерами перекати-поле…

— Бомжами? — с любопытством спросил Макар. Он помнил фразу Вениамина про «домашний театр».

— В дружеской беседе у костерка за чаркой в компании, — Вениамин придирчиво оглядел их с ног до головы, — можно узнать неофициально про ночное ЧП на путях и предшествующие ему события. Типичные байки у костра. Петрыкин, насосавшись водки, развяжет язык… ну, свой свояка видит издалека.

— Да я его просто за ноги вздерну, он нам выложит все! — мрачно пообещал Клавдий.

— Клава, только без рук. Но, я думаю, вы не учините насилия над Петрыкиным, когда познакомитесь с ним поближе сегодня ночью. — Вениамин Лейберман словно принял некое решение. — Ваш обычный вид не годится совсем. Макар, найдется у тебя в хоромах нечто старенькое, ветхое, поношенное?

Они взяли на кухне из холодильника готовые сэндвичи из супермаркета в коробках — без ужина ведь до ночи пахать придется. Клавдий отыскал в своих вещах застиранное худи и спортивные штаны, вытянутые на коленках. Макар тоже нашел в гардеробной старое худи (оказалось, оно от дорогущего бренда). Махнули на машине Лейбермана через парк в укромный уголок на берегу Бельского озера. Лейберман оценил прикид друзей.

— Не то! — констатировал он. — Чистые стиляги. Раздевайтесь, братаны.

Когда они разоблачились, он швырнул их старую одежду прямо в прибрежный песок и начал энергично топтать ногами. Они взирали на него словно на сумасшедшего. Но Лейберман вошел в раж.

— Надевайте рубища живо мне! И… грязью, грязью себя умойте… рожи загримируйте… Поймите же, он вас в случае чего потом не должен опознать ни в коем случае! Клава, вспомните ваш незабвенный спецназ! Я всегда в «Хищнике» замирал при кадрах, когда великий Арнольд на физию камуфляж из ила наносил перед схваткой с пришельцем!

— Кому потребен этот цирк? — буркнул Клавдий. — Я вашего Петрыкина просто на куски порву.

И он дернул с силой рукав худи, треснула ткань, возникла на плече приличная дыра.

— Нет. Не пойдет! — Лейберман вновь покачал головой. — Во-первых, хулиганскими действиями вы погубите Марию. А во-вторых, карающая длань у вас, Клава, на Петрыкина не поднимется.

— Почему?

— Встретитесь с ним сейчас у станции — поймете, — Лейберман загадочно и печально усмехнулся. — Итак, несет от вас илом-плесенью, будто месяц вы не мылись, на лавках спали. Вайб крутейший! Но все равно не пойдет. Петрыкин вас не примет.

— Почему? — Клавдий уже с раздражением повторил вопрос. Они с Макаром и точно походили на пугала. Макар, добиваясь полного совершенства образа, остервенело дергал рукав собственного худи, желая тоже его порвать.

— Трезвые вы. По дороге на станцию завернем в магазин, купим пузырь… нет, два пузыря. — Лейберман показал на пальцах. — Один вам, а другой Петрыкину — гифт[20].

Макар огляделся по сторонам, покосился на Клавдия, затем шагнул за кусты ивняка — и вот он уже у раскидистого дерева, сует в дупло руку… извлекает пару бутылок: скотч и джин. Клавдий в сердцах выругался нецензурно — заначки! Сколько тайников Макара со спиртным он уничтожил и дома, и в парке, но немерено их осталось. Макар виновато улыбался. Открыл бутылку скотча. Глотнул, запрокинув голову. Клавдий отвернулся — все, развязался узелок… Крепился братан, крепился, но сама судьба его толкнула к проклятому дуплу. Однако Макар его удивил. Он громко прополоскал скотчем горло и выплюнул спиртное. Затем полил себе на голову из бутылки, чтобы амбре окутало его плотно. Протянул бутылку Клавдию. А сам отбил степ, припевая в стиле рэп: «We are not full drunk, we are not that drunk, but just a drop in our eye!»[21] Клавдий тоже хотел лишь прополоскать скотчем горло, но у него вышло иначе — он промочил горло солидным глотком. Затем настроил программу слежения на ноутбуке и закрепил на себе и Макаре миниатюрные беспроводные камеры, тщательно замаскировав их. Проверил соединение — все работало.

Уже в темноте они на машине Лейбермана достигли станции Бронницы. Был обычный вечер. Подоспела электричка, народ высыпал на платформу, торопясь на автобусы до города. Они промчались мимо, добрались до зеленых бытовок.

— Здесь Петрыкин обитает, — указал Вениамин. — Но ждать его мы будем возле тупика.

Они дожидались таинственного свидетеля почти полтора часа, поведав Лейберману свои новости. Вениамин же подробно рассказал им о свидании с Машей в можайском СИЗО:

— Она молодец. Не сломлена. Напугана и подавлена обстановкой в «настоящей тюрьме», но не сломлена, — повторил он. — Я ее убеждал: никаких ложных признаний в убийстве Матвеева и самооговоров, что бы следователь ни предлагал взамен: домашний арест, минимальный срок наказания, — никаких сделок со следствием. Все это коварство, уловки, срок ей никто не скостит и под домашний арест не выпустят по столь суровой, 105-й статье. И даже если ей начнут грозить и запугивать ее, она не должна поддаваться на провокации. Она ни в чем не виновна, в этом ее сила и правда. Ей надо лишь набраться терпения и верить во всем мне, ее адвокату, и вам, ее друзьям и защитникам.

Петрыкин все не появлялся. Клавдий уже посчитал затею со свидетелем гиблой. Но вдруг в самый острый момент его безнадежного отчаяния в скупом свете фонаря возникла из тьмы нескладная фигура. Человек в замызганной брезентовой куртке с оранжевыми полосами (подобные выдают рабочим на стройке и дворникам) с тяжелым рюкзаком и двумя пластиковыми ведрами в обеих руках неспешно брел вдоль путей. Он находился в том самом месте, где тепловоз переехал тело Дмитрия Матвеева. А затем повернул направо, двигаясь в сторону от железнодорожного полотна.

Клавдий и Макар бесшумно покинули машину, выждали немного, давая Петрыкину фору, и двинулись в темноту. Клавдий внутренне готовился не к дружескому трепу, нет, к суровой беседе, даже с рукоприкладством, если оно помогло бы выбить необходимую информацию из Петрыкина. Да у него просто кулаки чесались двинуть Петрыкина в морду за его ложный донос на Машу в полицию!

— Куть-куть-куть! Кис-кис… куть-куть…

Хрипловатый пропитой голос, исполненный беспредельной нежности.

Фонарь. А в его лучах…

Клавдий и Макар застыли в изумлении. Петрыкин был на расстоянии удара от них. Занятый делом, он даже не услышал их шаги. Извлекал из кармана грязной рабочей куртки газеты, рвал их и раскладывал на земле. Большой ложкой из ведер черпал месиво, пахнущее мясом, а другое — рыбой. Гречка пополам с макаронами по-флотски, пшенка с тушенкой, хвосты сырой и вареной рыбы, куриные кости.

— Куть-куть… кис-кис! — звал он в темноту.

Из мрака, из окрестных кустов, из отверстий ржавых водопроводных труб, валявшихся на пустыре, выползала на зов орда крошечных существ. Котята, щенки… Их было несколько десятков. Появились из тьмы взрослые кошки с горящими глазами. Приковыляла на трех лапах тощая, похожая на скелет сука с отвислыми сосцами, а за ней клубком катились шесть разномастных щенят. Вся орда алчно кинулась к корму, положенному на газеты, кормушки Петрыкин расположил на пустыре на отдалении друг от друга.

— Всем, всем хватит! Много всего сегодня притаранил вам, — нежно увещевал он живность — та урчала, пищала, тявкала, гавкала, шипела друг на друга, толкаясь, жадно глотая все подряд с газет.

— Привет, кормилец! — поздоровался Макар. Он сам готовился к чему угодно, но волонтерство Петрыкина сразило его наповал.

— Здоровеньки булы, — Петрыкин обернулся, окинул их взором. Мужик за пятьдесят — явно сильно пьющий, опустившийся, но излучающий доброту — почти детскую, блаженную, подобно святым, благословляющим львов во рву и кормящих с рук ворон и стервятников, проповедуя падальщикам о благодати.

— Все твои они? — Клавдий осторожно приблизился к мяукающей, тявкающей обжористой мелюзге — не наступить бы кому-то на микроскопический хвостик.

— Ага, — светло улыбнулся Петрыкин, открывая молнию рюкзака. — Ничьи. Выходит, мои. Кормил их и кормить буду. И никто мне не запретит. А ежели какая-то живодерская мразь придет их сюда отлавливать, а потом жизни лишать на мыло, возьму дубину и… Эх, дубинушка, ухнем! Хату бы имел — забрал бы всех бездомышей скопом к себе с улицы. Но нет у меня собственной хаты… Живу сам в скворечнике на птичьих правах. И хожу сюда постоянно их кормить.

— А жратву где берешь? — спросил Клавдий. На его глазах Петрыкин начал вытаскивать из набитого рюкзака коробочки с йогуртами, сметаной, упаковку молока, извлек большую пластиковую миску и налил в нее молоко, словно в таз.

Часть живности мгновенно переместилась к молоку, урча и подвывая от жадности.

— Везде, где дают, по сусекам мету. Люди меня знают и питомцев-бездомышей жалеют. В магазине специально оставляют для меня просроченную молочку, а в двух кафе для дальнобойщиков собирают объедки с тарелок в ведра и в холодильник прячут до моего прихода. А некоторые сами на свои деньги корм покупают и мне отдают, сюда на пустырь опасаются ходить. Днем-то здесь шумно от ремонта дороги, кошарики прячутся, боятся людей. А как солнышко заходит, шум стихает, они все и сползаются покушать. Откуда вы такие чумазые взялись? — благосклонно осведомился Петрыкин, опускаясь на груду кирпичей.

— Издалече. На товарняке поневоле прокатились, — ответил Клавдий, тоже усаживаясь на землю по-турецки. — А нам пожрать чего-нибудь не найдется у тебя? Сутки мы без еды.

— Видок у вас адский. Нельзя себя запускать. Я тоже порой на улице сплю, но гигиену соблюдаю, — назидательно заявил Петрыкин, роясь в рюкзаке. — Вы молодые. Сейчас лето. В реке искупались бы. Или на заправке в туалете умылись. А то сунетесь подработку искать здесь, кто вас, вонючих да грязных, возьмет?

Он достал из рюкзака две упаковки с лапшой в соусе. Одну всучил Макару, вторую передал Клавдию.

— Чай, не отравитесь, — пообещал он. — С макарон вроде не дрищут.

Макар вскрыл упаковку, прямо руками начал есть лапшу в липком соусе. Итак, контакт установлен, теперь движемся к главной цели. Клавдий извлек из кармана спортивных штанов бутылку джина — припасенный гифт. Открыл и передал бутыль в знак благодарности за угощение Петрыкину. Тот вздохнул почти обреченно, но лицо его вновь просветлело, он приложился к бутылке.

— Дорогущий, зараза. — Он глянул на этикетку. — Где оторвали?

— Есть разница? — философски ответил Клавдий. — Ну краденый. Пей, угощайся.

— Мы из-за него чуть под товарняк не угодили, почесали из алкомаркета до приезда ментов и в отстойнике в вагон забились. А товарняк потом тронулся. Когда мы спали, — с ходу импровизировал Макар. — Сюда мотанули случайно, а здесь на станции нам один тип сказал: на днях тут какой-то алкаш под поезд сиганул.

— Вранье. Не сигал он под поезд, — покачал головой Петрыкин.

— Тип нас уверял. — Макар давился гадкой лапшой, но глотал, изображая неутолимый голод. — Самоубийца. А вроде, по его словам, мужик приличный, из богатеньких.

— Кто вам в уши надул? — вскипел Петрыкин. — Ботало — ничего не видел сам, не слыхал, а врет.

— Зачем ему обманывать нас? — удивился Клавдий, тоже отправляя в рот лапшу. На его счастье, к нему подползли три шелудивых котенка, пища, забрались на колени. И он начал лапшой кормить всех «кошариков» с рук.

— Его там не было, а я был! На моих глазах все стряслось, — выдал Петрыкин.

Макар замер: ура! Свидетель на крючке!

— Заливай! — недоверчиво хмыкнул Клавдий, нянча котят.

— Не верите мне? — Добрый волонтер-кормилец Петрыкин начал раздражаться. — А я вам толкую — на моих глазах все произошло! И под паровоз того парня толкнули специально. Убили его!

— За что? — изумился Макар.

— Я почем знаю? Я и в полиции потом сказал: домысливать не хочу, свидетельствую лишь насчет увиденного собственными глазами.

— Полиции баки заколачивал и нам тоже? Остынь! — Клавдий недоверчиво усмехался, доводя свидетеля до полной кондиции.

— Я пошел вечером кормить свой мелкий народ, — Петрыкин горячился, — все бы ничего, да дождина хлынул. Они в ливень не выходят из укрытий. Я решил переждать. Там! — он ткнул пальцем в темноту. — Заброшенный тупик, прежде в него вагоны не отгоняли, но сейчас ремонт дороги и по рельсам снует то и дело тепловоз, маневрирует. И есть рядом развалюха-бытовка, от нее один навес остался. — Петрыкин рассказывал, махая костистыми дланями. — Я туда заполз, провиант сгрузил, не мокнуть же под дождиной. Ну замерз, ну выпил чуток — у меня с собой было. И задремал. Сколько спал — не знаю. Час уж глухой настал, полуночный. Очнулся… словно меня толкнуло.

Макар и Клавдий напряглись. Сейчас он им сам расскажет поведанное только полиции и следователю.

— И? — Клавдий посадил одного котенка себе на плечо.

— Увидел я двоих со спины. Они бытовку мою миновали, пока я дрых. Точнее, один-то брел, а второго просто волок на себе. Закинул его руку на шею и тащил словно куль, ноги прямо по траве волочились. Этот, которого на себе тащили, — мужик темноволосый в костюме. А второй… точнее, вторая, но я ее лишь потом узрел — в плаще болотного цвета, капюшон на голове да ботинки спортивные белые.

— Кроссы? — уточнил Макар.

— Ага. Яркое пятно во тьме. А плащ неприметный, болотного цвета вроде. Я решил — пьяные чешут через рельсы напрямик на ту сторону к домам. Но сердце у меня ворохнулось.

— А с чего? — осведомился Клавдий.

— Нехорошо они шли как-то… неправильно… Тихо… Украдкой. Пьяные ругаются, песни орут, а эти двое… Но я за ними не пошел, два кошарика вдруг выскочили ко мне — ливень-то уж кончился, моросило только — и сразу в ведро с объедками с головой! Пока я их вытаскивал, пока отогнал… Пока мешкал, то да се… четверть часа, наверное, прошло… И вдруг слышу гудок тепловоза и вопль! Я все бросил — и туда, к тупику, рысью. И тут я увидел ее.

— Кого? — хрипло спросил Клавдий.

— Бабу. Убийцу. Капюшон с ее башки спал. Волосы у нее светлые, стрижка короткая. А сама она упитанная, здоровая бабища в плаще болотного цвета и белых башмаках. И спереди весь ее плащ кровью залит. Мелькнула она передо мной на фоне тепловоза, тот уж назад подавал, фарами сигналил. И в свете его фар я увидел рядом с бабой…

— Что? — Макар замер.

— Обрубок! — выпалил Петрыкин. — Обрубок того мужика, поездом перееханного!

— Ни черта себе! — Макар отшвырнул лапшу. — А дальше?

— Она… та баба приволокла его, бедолагу, в тупик. Пьяного, наверное. А потом под поезд его толкнула!

— Но ты ж, кормилец, не видел, как она его толкнула, — возразил Клавдий.

— А кто его еще мог толкануть под тепловоз? Только она. Они ж мимо меня вместе брели!

— Они не шли вместе, ты нам сказал: она его на себе тащила, закинув его руку на шею. Но видел ты их в тот момент лишь со спины, — уточнил Макар.

— Ну да, да! Но это ж все равно она. Я ее потом разглядел уже в кровище всю изгвазданную. До смерти ее не забуду. Сволочь проклятая! Живодерка! Уж на что я ментов не люблю, сам от них порой ховаюсь, но не выдержало мое сердце ее злодейства. Я в полицию звякнул. Менты мимо станции кандехали, сразу ее с поличным повязали, стерву. Не утекла она.

Петрыкин продемонстрировал им свой старенький мобильный и допил джин из бутылки. Они молчали. Кошарики и щенки продолжали ненасытно лопать. Макар и Клавдий поднялись с земли, поблагодарили Петрыкина за угощение. Макар созерцал щенков и котят. В другое время он бы взял двух-трех бездомышей для детей. Но объяснить сейчас Петрыкину, не вызывая у него подозрений, для чего двум залетным бомжам-голодранцам питомцы, невозможно. В его памяти они должны остаться незнакомцами перекати-поле, случайными собутыльниками и слушателями его «баек у костра». Они брели в темноту, где с нетерпением их ждал Вениамин.

— Он Марию утопит! — констатировал Вениамин, едва они сели в машину и двинулись прочь от места ночного пиршества. — Я слышал и видел все! — Он кивнул на ноутбук. — Прикалывались вы мастерски. Эх, Макарушка, талант не пропьешь… А Петрыкин меня просто пугает.

— Почему? Нормальный мужик оказался, — мрачно произнес Клавдий. — Я его отдубасить хотел до потери сознания за донос, а он добрый… милосердный.

— В этом вся и беда — добрый, милосердный, честный, отзывчивый. — Вениамин хмурился. — Он, повторяю, Марию утопит своими показаниями. Самое страшное — он не врет, он искренне убежден, что видел именно ее дважды за ночь — со спины, бредущей с Матвеевым, и у тепловоза, когда Матвеев уже превратился в труп.

— Но в первом случае он видел убийцу Матвеева, — возразил Макар. — И мы знаем теперь: в тупике находился некто третий. И нам известны его приметы: человек пусть не слишком высокий, но крупный, достаточно сильный, одетый в плащ, подобный Машиной парке — зеленый или хаки, — и белые кроссовки. Пол его — загадка. По комплекции подходят из женщин сестра Акакиевой Ангелина и ее домработница Яна, ее дочь невысокая и хрупкая, но имеется еще братец с мозгами набекрень, хотя он гораздо мощнее Маши… Из мужчин в плащ хаки с капюшоном, скрывавшим лицо, мог быть облачен шофер Филимонов, племянник Матвеева Иннокентий — правда, мы его пока не видели, но, думаю, он подойдет под образ и…

— …братец Иван, — закончил Клавдий. — Он среднего роста. И дороден.

— Дзига, почему тебя пугает свидетель? — спросил Макар. — Он же честный, добрый. Если поймет свою ошибку, он сразу…

— Петрыкин не сочтет ни при каких обстоятельствах увиденное им ночью в тупике ошибкой. Не забывайте, именно Машу он все-таки видел во второй раз, когда она кинулась под тепловоз вытаскивать Матвеева за руки… Он станет настаивать и на следствии, и на суде, если все же случится для нас самое худшее — Марии предъявят обвинение в убийстве и дело передадут в суд. Братаны, поймите, был бы он мерзавец, пропойца, доносчик, имелась бы и в суде надежда для меня, адвоката, указать присяжным на его гнусность. Но лишь сердобольные присяжные узнают о благородной миссии Петрыкина, о котятках, щенках… они сразу встанут на его сторону и поверят именно ему, а не мне. Я буду убеждать их и судью: да, он ошибся в первый раз, Матвеева волокла на себе не Мария, а настоящий убийца! Но едва всплывут котята и волонтерство, присяжные, да и судья, чисто по-человечески в душе займут сторону Петрыкина. Во всей ситуации есть некий парадокс, братаны. Когда зло — доносы, оговоры, лжесвидетельство — исходит от заведомых подлецов и негодяев, с ними легче бороться, чем с добрыми, порядочными людьми, ставшими невольными источниками зла из лучших побуждений, из чувства справедливости… Теперь мне ясно: свидетельские показания Петрыкина есть стальной гвоздь, на нем у следствия сейчас держится все. Ведь отлично уже известно: Акакиева убита вроде бы в ходе разбойного нападения. Логично бы предположить: вдруг и сосед ее, оказавшись свидетелем, тоже пострадал от рук налетчиков. Объединить эпизоды… Но нет, не плюсуют дела.

— Но почему? Я все никак не врублюсь. Полиция ли поглупела или мы столь умными оказались? — Макар напряженно внимал Вениамину.

— Просто у следствия сейчас есть объективная причина не считать оба случая тождественными, — пояснил Вениамин. — И причина эта — показания свидетеля Петрыкина против Марии. А ведь она никак не связана с Акакиевой, понимаете? В результате дела не объединяют и расследуют сепаратно.

— Но следствие уже установило личность Матвеева, допросило его брата, они в курсе образа жизни дилера. Знают: не алкаш он был, человек приличный, обеспеченный, деловой, занятой. Примерять на него роль тайного маньяка-насильника, караулящего жертв в глухомани, — абсурд, — недоумевал Макар. — К тому же показания Петрыкина в первой их части прямо противоречат версии нападения Матвеевым на Машу с целью изнасилования — версии подполковника Лейкина. Да и Маша все отрицает. Зачем же следствие упорно держится…

— Клава, вы, бывший полицейский, поясните Макару, в чем в данной ситуации «самый цимес», — печально усмехнулся Вениамин.

— При наличии свидетеля, прямо указывающего на фигуранта как на лицо, совершившее преступление и одновременно застигнутое на месте преступления с поличным, — а кроме показаний Петрыкина мои бывшие коллеги имеют и вещдоки против Маши: на ее парке кровь Матвеева и его ДНК. ДНК убитого они могли обнаружить и на ее руках — она же его пыталась вытащить… При подобном раскладе вина подозреваемого считается уже формально полностью доказанной, — глухо ответил Клавдий.

— Именно! — подхватил Вениамин.

— Но Маша честно объясняет, откуда на ней кровь и ДНК Матвеева взялись, — Макар выглядел ошарашенным. — Значит, у следствия нет веры вообще ее словам?!

— Именно, — повторил Вениамин. — Последний гвоздь в гроб обвинения, по мнению следака, — чистосердечное признание. Отсюда перевод из ИВС в можайский СИЗО — как инструмент устрашения. Авось сдрейфит подозреваемая и подпишет явку с повинной. И… следак сразу умоет руки: меньше мороки, меньше труда.

— А судьба Маши? — Макар побледнел.

— Она никого не интересует, Макар, — печально ответил Вениамин. — Кроме тебя, Клавы и меня — адвоката, работающего за астрономический гонорар.

— Что нам теперь делать? Посоветуй, Дзига!

— Мы обязаны — другого выхода нет — найти и изобличить истинного убийцу Матвеева. И установить его мотив: чем ему помешал дилер. Лишь в этом случае мы обезопасим Марию от видений доброго, милосердного свидетеля Петрыкина. — И Вениамин с силой ударил кулаком по рулю.