— Я вообще не понимаю, кто вы такие и откуда и чего вам от меня и моей семьи надобно?

— Мы вам представились и подробно сообщили суть дела, а если вам необходимо подтверждение наших личностей, давайте сейчас наберем Ангелину Авдеевну или Жору Филимонова, и они вам все скажут. Кстати, оба сообщили нам: вы, Яна Тихоновна, расстались со своей бывшей хозяйкой Антониной Авдеевной не мирно, со скандалом. А сейчас ваша хозяйка и ее сосед Дмитрий Матвеев, возможно оказавшийся свидетелем нападения, зверски убиты. И вы не орите, а лучше сделайте правильные выводы насчет обоснованных подозрений этих весьма уважаемых людей. Не усугубляйте их, а попытайтесь развеять в беседе с нами.

Макар закончил спич возле распахнутой калитки. Домработница Акакиевой Яна Тихоновна Защелкина преграждала им путь на участок приземистой мощной фигурой. Она сразу встала в позу, всем своим видом показывая нежелание общаться, едва они вежливо постучали в хлипкую калитку самой обычной подмосковной дачки с терраской и печной трубой, приспособленной под «зимовье» в деревеньке Мокрое. Клавдий Мамонтов исподволь изучал домработницу, именуемую в доме Акакиевой Квашней, — сутулая, широкобедрая крашеная блондинка возрастом за пятьдесят с жидкими, распущенными по плечам волосами, тяжелой челюстью, глазами навыкате и выпирающим зобом. Самой яркой чертой ее лица являлся рот — крупный и алчный, настоящий «рот до ушей, хоть завязочки пришей». Клавдию он напомнил щель копилки.

Они представились домработнице частными детективами, но Яна-Квашня и правда оказалась не совсем адекватной (доброхоты их ведь предупреждали!). Однако визит к ней одобрил Вениамин Лейберман, позвонивший им с пути в Можайское СИЗО. Он изложил свежую информацию:

— Добился у следователя разрешения на посещение подзащитной уже в тюрьме. Еду к Марии, сейчас ее необходимо морально поддержать. Судя по всему, эпизоды по Матвееву и Акакиевой следствием до сих пор не объединены в одно производство. Следак вновь допрашивал Марию. Желал вырвать у нее чистосердечное признание в убийстве Матвеева, но она опять настаивала на своей полной невиновности. Этапирование в тюрьму — наказание ей за строптивость, по замыслу следака. Тюрьмой он пытается Марию сломать и принудить фактически к самооговору. Мы с моей подзащитной и вами, братаны, противопоставим людоедской практике следака выдержку, хладнокровие, новые бесспорные факты и…

Клавдий, занятый наблюдениями и воспоминаниями, не подозревал: Яна Защелкина тоже пристально изучает их с Макаром после заявления о ее «немирном уходе» от Акакиевой. И перед глазами домработницы стоит незабываемая сцена «расставания».

Синяки на руках ее сына Толика багровеют, наливаются чернотой. Хорошо еще, он закрылся руками, когда Акакиева — «тетя Тося» в его немудреном восприятии — в исступлении лупила его тростью, стараясь «врезать ему по морде» витой тяжелой рукояткой. Если бы он не защищался, она бы лишила его глаза. Яна не могла в полной мере заступиться за своего старшего: доказательства его проступка — свиную кожу от окорока — Акакиева обнаружила в корзине для белья среди грязных вещей Толика в гостевом доме, куда вломилась по-хозяйски. Расправе над Толиком предшествовало смурное утро, когда Акакиева, проснувшись в дурном настроении, грубо обозвала стряпню Яны «месивом», а ее саму — Квашней. За перебранкой последовали настойчивые звонки Акакиевой прежним знакомым: она пылко убеждала собеседников в глобальном масонском заговоре и выдвигала смелую идею о происхождении половины людей не от «Божьего промысла, а от рептилоидов». Знакомые при первых же фразах Акакиевой мгновенно ссылались на занятость и обрывали разговор. А домработница Яна мстительно, саркастически кривилась в усмешке: и ушлым чинушам, и обычным людям, занятым повседневными заботами о заработке и пропитании семьи, «рептилоиды» до лампочки. Но в изъязвленных старческим маразмом мозгах ее хозяйки подобный бред сплетается параноидальным кружевом обвинений и подозрений. А источником служит вынужденное безделье, пресыщенность, злоба на весь окружающий мир и собственный дрянной характер. По меткому наблюдению Яны, за два года после отставки ее хозяйка не просто одряхлела физически и ментально, но и чудовищно деградировала. Яна диву давалась: как вообще она в свои семьдесят руководила департаментом, повелевая и распоряжаясь человеческими судьбами и государственными деньгами из бюджета? Видно, Акакиева заметила ее злую презрительную усмешку и решила отомстить единственным и самым болезненным способом: опираясь на палку, она двинулась на кухню, отделанную мрамором, распахнула створки обоих огромных холодильников и тщательно пересчитала килограммовые банки с черной икрой, купленной про запас. Проверила копчености и обнаружила исчезновение тамбовского окорока. Шкуру его она нашла в грязном белье Толика и сразу же ударила парня тростью, несмотря на мольбы испуганной не на шутку Яны:

— Больной ведь он, Антонина Авдеевна, не ведает, что творит! Жрать захотелось, ну и полакомился вашей ветчиной! Не бейте его!

— И собак лупят-дрессируют, Янка, — ответила Акакиева. — У рожденного рептилоидом сынка твоего мозгов меньше, чем у дворняги. Учить, бить, через колено ломать его следует в целях воспитания — он же вор! Украл целый окорок! Один его сшамал. Не изменим его натуру сейчас болью и страхом наказания — он вконец заворуется.

Яна заявила в ответ:

— Не позволю даже вам, Антонина Авдеевна, сына моего мордовать. Лучше уйдем мы от вас. Заплатите нам положенное, и расстанемся навсегда.

— Очумела? — Акакиева одновременно испугалась потери прислуги и вновь рассвирепела: — Куда ты пойдешь? Кому ты нужна, Квашня, с дураком-сынком на руках? Я вас столько лет у себя держала в доме, кормила-поила. А ты меня бросаешь?! Предаешь?! Сейчас?! Когда мне и так несладко живется?

В то утро они вроде помирились, но ненадолго. Жгучая обида терзала Яну, когда она обрабатывала синяки сына, а тот скулил, мычал — здоровенный парень вытирал рукавом клетчатой рубашки слезы на глазах. Она украдкой совала ему вчерашнюю ватрушку: заешь, Толик, успокойся. Гроза вновь разразилась в особняке позже, когда за Акакиевой приехало вызванное такси: Антонина Авдеевна собиралась на прием к врачу. Она сидела на банкетке, пытаясь втиснуть опухшие ноги в щегольские дорогие шнурованные ботинки на низком каблуке. Нагнуться ей мешал необъятный живот, и она неловко подгибала оплывшую ногу, пытаясь зашнуровать ботинок. Почти умоляюще глянула на Яну: та сновала по прихожей и холлу, вытирая пыль с мебели.

— А помочь… мне сейчас помочь… нет тебя? — буркнула Акакиева.

— Что? — Яна с тряпкой в руках медленно обернулась.

— Посодействовать мне одеться… собраться…

— Шнурки вам завязать? — Яна (в душе ее опять бушевала ярость и месть за избитого сына) нарочито удивилась.

— Я сама-то никак не справлюсь… Прямо сердце заходится от натуги… А ты бы выручила…

— Наймите себе специального человека для шнурков, — отчеканила Яна. — У вас денег куры не клюют. За бабки найдите согласного на карачках перед вами ползать. А мое дело — уборка дома и готовка. Ваши шнурки — не по моей части.

— А по-человечески если… помочь мне… пожилому человеку… больному…

— Вы не барыня, а я не ваша крепостная. — Яна, ощущая в душе превосходство над скорчившейся на банкетке хозяйкой, подбоченилась: — Или вам в кабинетах секретари шнурки завязывали? На коленках перед вами елозили? Пресмыкались? А вы и привыкли, да? Но здесь не ваш департамент.

— Дура ты дура, Квашня! — Акакиева рванула шнурки.

— От дуры и слышу. — Яна уже не видела хозяйку — тьма разгоралась перед ее взором да слышался в душе плач-скулеж избитого сына. — Толика моего куском попрекали, мордовали. А вам самой жрать надо меньше!

— Да как ты смеешь? Оскорблять меня?! Вон! — заорала Акакиева, стуча тростью по мраморному полу. — Вон, мерзавка! Убирайся из моего дома, неблагодарная! И отродье с собой прихвати, рептилоида шизанутого, пока я его, ворюгу, полиции не сдала!

— Мы расстались с Антониной Авдеевной нормально, — заявила Яна, буквально прожигая Макара и Клавдия презрительным взором глаз навыкате. — В оплате моего каторжного труда мы с ней не сошлись. Я и ушла. И было это еще в июне. А про ее смерть я в новостях прочла в мобиле. И никто не смеет меня оговаривать или клеветать на меня.

— Понимаете, Яна, мы детективы и расследуем в первую очередь убийство соседа Акакиевой Дмитрия Матвеева, — вежливо продолжил Макар. — Я уже объяснил вам — он мог оказаться случайным очевидцем расправы над вашей бывшей работодательницей. Вы общались с соседом?

— Здоровалась с ним, и только, — ответила Яна. — Он рано уезжал на машине, поздно возвращался. В выходные на реке рыбачил. Я его с участка нашего видела плывущим на резиновой лодке. А порой дом его вообще темный стоял, он и не ночевал. Иногда его мадам навещала.

— Мадам? Можете ее описать? — оживился Макар.

— Вся из себя. Стильная. Но в возрасте уже, не девочка. — Яна хмыкнула: — Дама с собачкой.

— А собачка какой породы? — вставил Клавдий.

— Понятия не имею. Гламурные телки подобных песиков на руках таскают.

Внимание Клавдия привлек высокий нескладный полный парень лет за двадцать в клетчатой рубашке и бермудах, вышедший из-за угла дачки и остановившийся у штакетника.

— Толик? Чего тебе здесь надо? Иди-иди в тенек, — Яна махнула парню, спроваживая его. И Клавдий понял: ее сын, по утверждению прежних свидетелей, не совсем нормальный.

На круглом лице Толика застыло сонное безразличие, но потом он очнулся от дремы и… ослепительно улыбнулся Клавдию. Тот улыбнулся и помахал ему рукой.

— Значит, сосед Матвеев часто возвращался поздно. Но дома Акакиевой и его стоят не вплотную, чуть поодаль друг от друга, как же у вас получалось наблюдать его возращение? — спросил Макар.

— Тихо там было, словно в могиле, — ответила Яна. — Река, простор… Каждый звук эхом отдавался. Я обычно слышала мотор его тачки. Подойду к задней калитке и вижу — он по садовой дорожке по своему участку идет, владения обходит. Вроде ритуала вечернего — обзор своих хором, он же их у Антонины Авдеевны приобрел.

— Акакиева при вас сейфом пользовалась? Открывала? — бросил Клавдий. Вопрос никак не вязался с темой «соседа», но Клавдий специально хотел застать домработницу врасплох. И ему это удалось. Яна заморгала светлыми глазами навыкате.

— Сейфом? А то… он же битком был у нее набит, — ответила она.

— Чем набит? — продолжал Клавдий.

— Драгоценностями ее. Сколько она себе жемчугов накупила, бриллиантов! И пачки денег в сейфе хранила. Наличные. Всегда из банка привозила пачками и в сейф — шварк! Миллионов десять, может, больше.

— Зачем ей миллионы наличными дома? — не унимался Клавдий.

— На текущие расходы, — ответила Яна. — Антонина Авдеевна всегда на широкую ногу жила. Просто публично не афишировала. Но на себя любимую она денег никогда не жалела. Да ей миллион, или два, или пять — тьфу! Отправится барыней в Москву в ЦУМ на шопинг — пара сумок «Биркин» за четыре миллиона да браслетик Жопар за два миллиона. И в «Икорный дом» заглянет, затоварится банками с черной икрой на полмиллиона. Черную икру она обожала. И фильм тот, ну, «Белое солнце пустыни», где икру из миски ложкой черпают.

Легкий свист… птичий. Клавдий обернулся. Свистел, старательно сложив губы трубочкой, Толик. И опять широко, глуповато заулыбался Клавдию. Замахал рукой, словно приглашая куда-то. Клавдий разглядывал его: Толик прямо великан, но весь непропорциональный, скошенный набок. И он работал у Акакиевой садовником и уборщиком участка. Клавдий решил пойти с его матерью ва-банк.

— Сестра Акакиевой Ангелина намекала нам: вы знали о богатом содержимом сейфа, вы с Акакиевой крупно ссорились из-за денег перед уходом, — заявил он. — Она не обвиняла вас прямо, но…

— Да язык ее поганый пусть отсохнет! — Яна всплеснула руками. — Она меня в убийстве сестрицы подозревает? Она? Да пусть подавится своей ложью, Кака вонючая!

— Не стоит оскорблять сестру вашей покойной хозяйки, она вправе высказывать свои личные предположения о случившемся и делиться ими с полицией.

— Она и в полицию на меня доносить помчится? — Яна покачала головой. — С нее станется. От себя отвести подозрение, на меня, домработницу, все свалить. Ну конечно же! И я ее вовсе не оскорбляю. Это она частенько свою старшую сестрицу Тосю еще с детства счастливого пионерского Какой называла. Фамилия-то у них Акакиевы. Гелюся мне однажды под коньячок-балычок истории их семейные поведала: она маленькой дала обидное прозвище сеструхе-подростку. А в школе прознали и затравили Тосю-Каку. И напрасно училка литературы Тосю от травли защищала, вспоминая гоголевскую «Шинель». Тося на БАМ-то улимонила, спасаясь от травли. И жених ее бросил из-за прозвища. Явились они в деревню Тоси к ее матери перед свадьбой за благословением, а парни деревенские жениху приезжему: «Ну ты даешь, Тоську-Каку себе в жены выбрал!» Жених-то обалдел и зайцем удрал прямо из ЗАГСа. Другая-то сестру за позор убила бы на месте, — Яна искоса глянула на внимательно слушавших Клавдия и Макара, — но Антонина Авдеевна, хозяйка моя, сестру Гелюсю пальцем не трогала, даже тянула ее по жизни. А почему? Да просто сестра ей необходима была позарез — она ею заслонялась от прессы, от налоговой, словно щитом. Сестра ее капиталы хранила собакой на сене. Гелюсе-то прежде в деревне с их фамилией опозоренной тоже несладко жилось, она за первого встречного замуж выскочила, лишь бы фамилию сменить. Стала Поповой. А муженек и ее с сыном маленьким бросил. Антонина Авдеевна им деньгами помогала. Ну, когда денег много, сорить ими, даже на родню транжирить, нетрудно.

— Шофер Филимонов сообщил нам: сын Ангелины перебрался на Кипр, чем и разгневал вашу бывшую хозяйку, и та начала забирать назад у сестры капиталы и недвижимость, хранимые ею, по вашему меткому выражению, «собакой на сене», — заметил Макар.

— А Гелюся не желала с записанным на ее имя расставаться. Упиралась руками и ногами. — ответила Яна. — Ссорились сестрицы яростно еще при мне. А уж какие дела у них пошли без свидетелей, один на один, догадайтесь, раскопайте сами, вы детективы. А я никого не убивала — ни Антонину Авдеевну, ни этого вашего Матвеева-соседа. На хрен он мне вообще сдался?!

И Яна, багровая от возмущения, отступила и с грохотом захлопнула перед носом Макара и Клавдия калитку.

Они сели в машину. Макар завел мотор внедорожника, но Клавдий жестом показал: подожди. Его внимание вновь привлек Толик. Юный великан баловался — перебирал руками по забору, продвигаясь к калитке. И вновь помахал рукой. Клавдий выпрыгнул из машины. К Толику он не приближался, боясь прогневить его мамашу. Толик распахнул калитку и широко зашагал по сельской дороге мимо заколоченных пустых домов в направлении леса. Остановился, оглянулся. И опять помахал Клавдию. Макар заглушил мотор и тоже вышел.

— Чего он прикалывается? — удивился он.

— Кажется, он нас куда-то зовет. Прогуляемся до елок, а? — предложил Клавдий и двинулся за шествующим в сторону леса Толиком.

Они медленно брели по проселку, оставив дачку позади. Августовское солнце припекало. Пахло нагретой полынью. Толик достиг опушки леса. Остановился, оглянулся, увидел следующих за ним Клавдия и Макара и расплылся в улыбке. Внезапно позади зарокотал мотор. Юркий скутер нагнал их со стороны дачки, вильнул в сторону, обгоняя, и резко преградил дорогу. Скутером управлял паренек в пузырящейся на спине ветровке, широченных джинсах и ярко-алом шлеме с забралом.

— Осторожнее! Ослеп, пацан? Чуть не сбил нас! — Клавдий хотел обойти скутер, но водитель резко подал вперед, вновь преграждая им путь.

Макар увидел Толика — тот помелькал среди деревьев опушки и пропал из виду. А водитель скутера стянул с головы шлем и… пышные светлые волосы волной рассыпались по его плечам и спине. Пацан в одночасье обернулся девушкой — прехорошенькой.

— Вы Елена Защелкина? Лелик? — мгновенно сориентировался Макар.

— Мать мне сообщила сейчас — частных детективов нелегкая принесла к нам. Старой Ехидной интересуются и ее соседом. — Лелик в упор разглядывала их, наматывая шелковистую прядь на пальцы. — Ну привет, дюдики.

Старая Ехидна… Макар повторил про себя очередное прозвище Акакиевой. Сколько же кличек она имела, и все разные — Товарищ Мадам, Тося-Кака… Каждый никнейм открывал, на взгляд Макара, новые, неизвестные грани натуры и характера покойницы. Скажи, как тебя зовут, и я скажу, кто ты… А Клавдий не спускал глаз с Лелика. Недурна девица. К тридцати превратится в львицу.

Тем временем Макар официально и галантно представился сам и представил Клавдия. Вновь изложил суть версии о связи убийств Акакиевой и Матвеева. Лелик молчала, но глаза ее вспыхнули любопытством.

— Нас больше Акакиевой интересует сосед, Дмитрий Матвеев. Вы были с ним знакомы? — спросил Макар.

— С Димой? — Лелик кивнула. — Мы иногда болтали. И он помог мне выбрать по интернету мой скутер подержанный. Он очень хорошо разбирался в машинах. А его тоже, значит, прикончили?! Бедный он! Его мне очень, очень жаль! А старуху нисколько. Наконец-то она подохла.

— К Матвееву приезжала знакомая, вы ее видели? — продолжал Макар.

— К нему заглядывали подружки время от времени. Он у себя на автофирме брал напрокат родстер[16] и даже катал некоторых по окрестностям. Вы какую его приятельницу имеете в виду?

— С собачкой, — пояснил Макар.

— Эту? А, ясно… Один раз я ее всего видела. Мать мне говорила: она и потом наведывалась, но я ее засекла с Димой лишь однажды. Тетка — его ровесница, под полтинник ей. Одета дорого-богато. И да, с собачонкой под мышкой.

— А собачка породы…

— Йоркшир, — улыбнулась обворожительно Лелик. — Он сбежал с участка и прыгнул в реку, дурачок. Они на берегу мельтешили, руками махали, но в воду не совались. А я Толику приказала, и он в воду зашел по пояс, схватил йорка за шкирку и спас. — Лелик им словно сказку сказывала, а сама рассматривала их, оценивая. — А это все важно для вас, да, детективы?

— Более-менее, — ответил Клавдий. — А парня молодого вы у Матвеева видели?

— В смысле? — Лелик медленно, плавно взмахнула ресницами, и… Клавдий ощутил на своих щеках румянец. Девчонка-то — огонь! И пользуется своей привлекательностью словно оружием.

— Его племянника. Его зовут Иннокентий. Кеша, — хрипло пояснил он.

— Нет, никогда.

— Нам показалось, ваш брат нас словно звал куда-то.

— Куда он может вас звать? — Лелик нахмурилась: — Вы разве не видите, какой он у нас?

— Да, извините, — вмешался Макар. — Ваш брат вместе с вами и вашей матерью долгие годы работал у Акакиевой, да?

— Горбатился на нее, из сил выбивался. Мы все втроем на нее вкалывали по дому и участку, а платила она, между прочим, лишь маме одной. А Толик даром на нее пахал. И я тоже. И мне рабство во как надоело! — Лелик резко чиркнула себя ребром ладони по горлу. — Я послала старую Ехидну на…

— Прямо матом? — изумился Макар. — Высокопоставленную чиновницу?

— Ништяк! Мама мне сто раз твердила: Тося прозаседавшаяся нам не барыня, а мы не ее крепостные. — Лелик гордо тряхнула гривой светлых волос. — А Ехидна, когда я ее отбрила, едва вставную челюсть от растерянности на пол не выронила. Она, наверное, в страшном сне не представляла: ее, Антонину Авдеевну Акакиеву, могут просто послать на три буквы. Я испугалась: она мне по физиономии врежет, но она сникла, плюхнулась на диван и разразилась нуднейшей моралью: нельзя грубить, Леночка, грех великий — сквернословить… Учила меня жизни. Они, старичье, обожают читать нотации. Бубнят, зациклившись на чем-то одном, цепляясь за прошлое, не ощущая жизнь, стремительно убегающую вперед от них, дряхлых ворон. — Лелик недобро усмехнулась. — Они свирепеют от возражений. Но балдеют от лести блюдолизов о том, какие они гениальные, мудрые и великие! В них клокочет глухая ярость на непокорных их воле. Они, подобно вампирам, упиваются нашей молодой кровью. У них впереди — лишь гроб да кладбище, пусть и Новодевичье, но земля-то могильная везде одинакова, правда? А они, панически страшась смерти, пытаются утащить за собой в гроб и нас, молодых…

— А насчет «врежет по физиономии»… я не понял. Метафора? Или действительно Акакиева на вас поднимала руку? — решил уточнить Макар.

— На меня нет. Не посмела бы, — холодно отчеканила Лелик. — Но она жестоко избила своей проклятой палкой моего больного брата.

— За что? — спросил Клавдий, слушавший «обличительный монолог про старичье». В силу юного возраста Лелик судила старшее поколение категорично, без снисхождения и милосердия.

— Он съел ее тамбовский окорок. Взял без спросу из холодильника и слопал. А она его избила тростью без пощады. Она всегда была жестокой и циничной по натуре, но на работе вынужденно сдерживалась, а дома не церемонилась. Мать заступилась за Толика, они вдрызг поругались с Ехидной. И потом мама от нее ушла, — закончила Лелик. — Я ей аплодировала: браво, мама! Респект! Достоинство не продается.

— В результате ваша мать сейчас безработная, дома сидит, — возразил Макар.

— Пусть отдохнет. — Лелик глянула на них уже сурово. — Я сейчас работаю за всех. Мама пусть отдыхает, ей с Толиком несладко.

— А кем и где вы работаете? — поинтересовался Клавдий.

— Сразу в трех местах, я фрилансер. Веду курс тренировок по фитнесу в клубе и еще аниматором подрабатываю в загородном отеле и кемпинге, они рядом расположены. А можно и вас спросить, детективы?

— Да, пожалуйста, — кивнул Макар.

— Я про смерть Ехидны читала в новостях. Но про Диму… ничего в интернете не писали. А как его убили?

— Ударили по голове, как и вашу бывшую благодетельницу, а потом швырнули на рельсы под поезд, — ответил Клавдий.

— Старуха никогда нам не благодетельствовала. Она лишь себя одну ублажала от начала до самого конца — сначала властью, должностью, подхалимажем окружающих, она за деньги купила себе мужика на тринадцать лет моложе, выбрав из собственных подчиненных…

— Вы имеете в виду шофера Филимонова? — осведомился Клавдий. — Он хороший человек, по-вашему, или нет?

— Он служака, — ответила Лелик. — «Чего изволите приказать?» Он меня однажды за грудь ущипнул украдкой. Наверное, всегда мечтал, но дождался моего совершеннолетия. Осторожный тип! А я ему большой палец вывернула, почти сломала в отместку. Но в последнее время, когда Ехидну под зад коленкой с должности выкинули, они с Жорой сексом уже не занимались. — Лелик дерзко, зло засмеялась. — Остыли друг к дружке по причине возраста и пошатнувшегося здоровья. Из наслаждений Ехидне осталась лишь еда — ее просто разнесло от обжорства. И шопинг. Я ее однажды спросила: «Антонина Авдеевна, а зачем вам столько «Шанелей» и «Биркиных», если вы даже в Тик-Токе боитесь обновками похвастаться?»

— И ответ Акакиевой на вашу подначку? — хмыкнул Клавдий.

— Она состроила гримасу и мне заявила вдруг грустно: «Ты еще молодая, повзрослеешь — поймешь, зачем все». Но я ее просекла: когда не осталось ничего и впереди — ноль, из лекарств — лишь великий жор да старческая скаредность.