Ночью Клавдий Мамонтов не сомкнул глаз, забылся лишь под утро. Он думал о Маше в Можайском СИЗО. Он его раньше посещал по долгу службы. И воспринимал тюрьму тюрьмой. Местом для изоляции уголовников и отморозков. Но представить себе горничную Машу в переполненной женской камере… Болью в его сердце отдавался ее тюремный образ. Клавдия охватывали отчаяние и злость на собственную беспомощность. Не Лейберман, а он, Мамонтов, и есть тот самый «бесславный ублюдок», не способный защитить женщину, которая…

Зачем лукавить? Он прекрасно знал о «запоздалой Машиной весне». Чувства ее импонировали ему и одновременно забавляли, он в силу своего возраста воспринимал Машу хлебосольной, хлопотливой, заботливой пятидесятилетней «теткой» — расплывшейся, располневшей, краснощекой, простецкой, но преданной семье Макара. Он никогда не размышлял о Маше в качестве женщины — объекта желания. Мысль закрутить интрижку с горничной-поварихой казалась нелепой и пошлой. И не из-за осуждения домочадцев. Просто он ее не хотел. Некогда отвергнутый женщиной, страстно им любимой и желанной, он испытал глубокое эмоциональное потрясение, хотя всячески скрывал свое состояние — в первую очередь от Макара, тоже получившего отказ от той женщины, они ведь были соперниками… Но рана его не заживала. И Маша — душка-толстушка — своими чувствами не компенсировала ему уязвленное мужское самолюбие, его униженную гордость и обратившиеся в пыль желания и планы на будущее. Во время домашнего спектакля он повел себя скверно, подшутив над Машей. Но считается ли поцелуй шуткой, издевкой? Клавдий невольно вспоминал их вальс. А потом перед его взором вставали мрачные стены можайской тюрьмы и зарешеченное окно на рисунке маленькой Августы.

— Мы должны пахать, а не дрыхнуть! — раздраженно заявил он Макару на кухне. Тот тоже встал спозаранку и собственноручно готовил омлет, энергично взбивая яйца. Весь дом еще видел десятые сны.

— Сейчас шесть утра. А мы в час с рынка явились. Всего пять часов сна. — Макар изучал друга. — Чего смурной?

— Мы обязаны действовать, не сидеть сложа руки!

— Сейчас позавтракаем и двинем. — Макар невозмутимо вылил омлет из десяти яиц на сковородку.

— Куда? — Клавдий залпом выпил свой черный кофе. — Я бы по горячим следам Иннокентия Матвеева навестил. Доберемся до Москвы, до Хамовников, за час, пока пробок нет. Если он дома со своей бабой Анетой, они еще в койке кувыркаются. Не откроет нам — я дверь с петель сорву. Но доберусь до него.

— Нет, Клава, не надо ломать двери. — Макар неловко попытался перевернуть омлет, подбросив его на сковороде, — едва на пол не уронил. — Мы нанесем визит вежливости сестре Акакиевой Ангелине. Я прикидывал: домработница Яна живет всего в пяти километрах от станции, до ее деревни Мокрое и от нас рукой подать. В Торки к Ангелине пилить далеко, но мы сначала отправимся именно к ней. С Ангелиной — единственной родственницей Акакиевой — наверняка уже беседовали полицейские. Она опознавала труп сестры в их присутствии. Она к тому же теперь — прямая наследница всего движимого и недвижимого, исключая записанное сестрой на шофера Филимонова. Она — кладезь сведений для нас.

— Пошлет она нас к черту. Зачем ей с нами встречаться?

— Есть резон. Предположим, она, главная наследница, и есть убийца сестры и… свидетеля Дмитрия Матвеева. Ей же позарез нужна любая дополнительная информация, правда? А я уверен: Синьор КГБ успел и с ней связаться, выразить свои соболезнования. Он поведал Ангелине и о нас, точнее, обо мне — сыне Псалтырникова, приятеля ее покойной сестрицы. И предупредил Ангелину о нашем скором появлении на ее горизонте. Не разочаровывать же ее? Даже если она не убийца. Она не укажет нам на дверь.

И он оказался прав. Когда они наконец достигли живописного дачного местечка Торки, омываемого речушкой неизвестного названия, и постучали в калитку участка, огороженного высоченным забором, женский голос заорал: «Кого еще несет? Журналисты? Не пущу!» Макар крикнул в ответ: «Не журналисты мы». И назвал себя. Калитка моментально распахнулась, словно сезам.

— Вы сынок Псалтырникова?

— Наверняка Ким Григорьевич Бабкин предупредил вас о моем посещении. — Макар рассматривал Ангелину Авдеевну. Акакиева именовала младшую сестрицу Гелюсей.

Приятная энергичная женщина лет за шестьдесят. Без косметики, с загорелым обветренным лицом с резкими чертами. Полная, но не страдающая болезненным ожирением, подобно старшей сестре. Крепкая, ширококостная, с мощными рабочими мозолистыми руками. Она держала садовую тяпку. Под ее ногтями без всякого маникюра чернели траурные полоски земли. Макар представил себе: Гелюся, зажав в пролетарских дланях молоток, долбит им по долоту, пробивая в стене домашнего сейфа дыру, отгибает плоскогубцами железо. А затем взваливает на спину тело Дмитрия Матвеева и тащит — не волоком, нет… ей — сильной, жилистой — впору и на плечах субтильного офисного клерка снести к рельсам. Аналогичные мысли насчет облика Ангелины посетили и Клавдия: младшая сестра Акакиевой до боли напомнила ему «Колхозницу» скульптора Мухиной с ВДНХ, правда, уже вышедшую на пенсию и расплевавшуюся с опостылевшим ей «Рабочим».

— Заходите, заходите быстрее. — Ангелина выглянула в калитку и с грохотом ее захлопнула. — Ко мне уж дважды пресса ломилась. Не успела я из полиции вчера вернуться, опухшая от слез, а они, сволочи, у калитки уже караулят с микрофонами, фоткают меня, вопросы кидают. При чем здесь я? У меня сестру родную убили, а они будто коршуны на меня налетели! А я слыхала про вас прежде, — Ангелина глянула снизу вверх на Макара. — День рождения Тоси праздновали мы давно, еще в ресторане на «Утесе» — место богоданное на Волге, роскошный отель. И ваш папа прилетел на вертолете с помощниками, банкет Тосин посетил. Меня с ним рядом посадили. Он, уважительный, обходительный, мне все про сынка своего рассказывал: «В Англии в престижной частной школе парень мой учится». Гордился. А это вы, значит… Взрослый вы стали. А по отцу вашему, ныне покойному, Тося моя очень скорбела.

Она сыпала скороговоркой. А они изучали ее и декорации. Лицо Ангелины Авдеевны и правда опухло — от слез ли, от бессонницы ли? Дом высился за ее спиной — добротный двухэтажный, но обычный, не деревенская изба, но и не новомодный коттедж. Весь участок занимали грядки, теплицы, парники. Огороженный рабицей аккуратный птичник с кормушками и поилками, где разгуливали фантастического вида черные куры с мохнатыми лапками.

— У вас первоклассное хозяйство, Ангелина Авдеевна, — похвалил Макар.

— Всю ночь я по Тосе проревела, — Ангелина скорбно покачала головой. — А утром встала грядки полоть. Меня работа в огороде успокаивает. От горьких дум отвлекает. Я привыкла всегда что-то руками делать. С детства. Мы в деревне жили, мать у нас работала на мясокомбинате, домой со смены возвращалась поздно. Огород, козы, куры на нас оставались с Тосей. А когда она укатила на заработки на БАМ, на мне.

— Мы приехали к вам не из-за вашей сестры, хотя скорбим о ее гибели, — пояснил Макар. — Из-за ее ближайшего соседа Дмитрия Матвеева. Он тоже был убит, и в его смерти полиция ошибочно обвиняет мою домработницу Гольцову Марию. Мы с ее адвокатом придерживаемся версии: сосед оказался очевидцем убийства и ограбления вашей сестры и стал второй жертвой.

Ангелина Авдеевна уставилась на Макара. На ее лице отразились недоумение и живейший интерес. Она всплеснула своими мощными руками.

— Ох! Да как же это… И его тоже, значит? Их вместе, что ли?! Те, кто к ней вломился, и его заодно?!

— Вас полиция на допросе про соседа Матвеева не спрашивала? — поинтересовался Макар.

— Нет. — Ангелина Авдеевна выглядела озадаченной и ошеломленной. — Ох… бьют людей — не жалеют…

— А вы сами когда с сестрой встречались в последний раз? — задал вопрос молчавший до сего момента Клавдий.

— Месяц назад, может, больше, — ответила Ангелина. — У нее своя жизнь. У меня своя.

Клавдий наблюдал «Гелюсю», ставшую в одночасье наследницей всего хранимого ею имущества сестры: недвижимости, солидных банковских счетов, долей в бизнесе… В курятнике квохтали элитные черные птицы с мохнатыми ногами, кукарекал демонического вида петух. В раздвинутые двери стеклянной теплицы задувал ветерок, колыша огуречные плети, усыпанные желтыми цветами. Мирный дачный пейзаж. И одновременно — крестьянский рай…

Ангелина Авдеевна тоже вспоминала ту последнюю их встречу с сестрой Тосей у нее дома на Москве-реке. Тося, ковыляя на раздутых от отеков и ревматизма ногах, опираясь на тяжелую трость, открыла сейф, достала документы в папке и разложила на придиванном столике перед ней, Гелюсей, встревоженной и раздраженной.

— Подписывай все! — безапелляционно приказала Тося.

— Но почему?

— По кочану. Все мое, не твое.

— Я и не претендую. И никогда не покушалась на твое добро. Но с чего ты на меня взъелась вдруг? Столько лет я все твое берегла, а сейчас… В чем дело-то?

— Уж немолодая ты. Не девочка. Умри ты скоропостижно, Гелюся, твой сынок, после тебя наследник по закону, все огребет. Все, мной нажитое, ему достанется. Вот ему от меня! — Тося соорудила из толстых пальцев кукиш и поднесла к носу сестры. — Шиш вместо наследства. На Кипр он упорхнул, предатель… мир, вишь, ему нужен открытый, свобода… Тебя бросил, мне в душу нагадил, паскуда. Не получит он ничего у меня!

— Сын сам себе голова. Взрослый мужик. Женатый. Уехал — со мной не посоветовался. А ты зачем смерть мне пророчишь? Да ты меня на восемь лет старше! — взвилась Ангелина. — Ты вперед меня гикнешься, Тоська! Мне твоего ничего не надобно. Но перед юристами твоими мне совестно. Позоришь меня, словно в добропорядочности моей сомневаешься, отбираешь все, будто я воровка или мошенница!

— Подписывай документы! — Сестра, все больше злясь, топнула ногой, опираясь на трость. — И зубы мне не заговаривай. Кто из нас первым умрет — один Бог знает. А ты, Гелюся, имуществом моим в случае чего и распорядиться-то толком не сумеешь. Ты дура необразованная. Тебя сразу облапошат, обворуют.

— У тебя самой с образованием не особо, — мятежно ответила Ангелина. — Университетов и ты не кончала, начальница. Не тебе меня серостью попрекать.

— Быстро! Я кому сказала? Взяла ручку и подписала!

— Не командуй мной. Привыкла у себя в кабинетах на подчиненных глотку драть. А ты теперь никто. Тебя вышибли с треском! А я твое имущество наворованное от следствия уберегла, когда тебя наши бдительные органы за задницу чуть не прихватили с поличным. Я тебя прикрывала, и меня могли к делу пришить, но я не испугалась! — Ангелина грохнула пролетарским натруженным кулаком по документам. — Выручила тебя, Тоська, добро твое спасла. А ты неблагодарная! Унижаешь меня сейчас, в землю втаптываешь!

— У кого, где я украла?! Я просто всегда умела распоряжаться деньгами и вкладывать их с умом. И тебя, бездельницу, всю жизнь содержала, кормила-поила, и сынка твоего лабуха. На моей шее сидели вы оба. Ты ж, Гелюся, не работала ни дня. Кур-бентамок себе покупала, рассаду помидорную. Одно ты умеешь — банки-соленья закручивать, а потом их же лопать! Подписывай все без уверток!

— А если не буду? — Ангелина поднялась с дивана, вставая вровень с сестрой.

— Гелюся, не гневи меня! — Акакиева приблизила к ней одутловатое лицо. — Выполняй приказ, тварь!

— Ты сама тварь! Воровка! Принуждать меня не смеешь. Ты больше никто! — выкрикнула Ангелина. — Сеструха вонючая! Тоська…

И она произнесла давнее, еще с детских пор, прозвище сестры, данное ею Тосе в возрасте, когда она, Гелюся, «еще ходила на горшок», а сестра-подросток уже мнила себя барышней. Оскорбительное прозвище всегда доводило Тосю до белого каления. И, услыхав его от Гелюси вновь через столько лет, Тося побагровела и… с размаху отвесила сестре звонкую оплеуху. А потом ударила ее по лицу еще раз. Словно в годы их юности, когда они порой дрались, хлеща друг друга по щекам и таская за волосы.

Ангелина Авдеевна слушала и наблюдала двух молодых типов, явившихся к ней в Торки с утра пораньше на черном внедорожнике с подачи досужего Бабкина, и вспоминала свое состояние после пощечин сестры. Черная, страшная, душная волна ненависти всколыхнулась тогда в ее душе, подхватила ее и понесла…

— Моя сестра была государственным человеком, — произнесла Ангелина скорбно, глядя на Макара и Клавдия. — Всегда очень занятая, деятельная. Часто в разъездах по стране, в командировках. Я к ней и не совалась особо — позвонишь не вовремя, а она на совещании или у начальства высокого на приеме. Когда Тося вышла на пенсию, она шибко переживала. Ей не хватало прежнего, к чему она привыкла. Наверное, треп со мной по телефону или наши сестринские посиделки за чаем не могли ей компенсировать утраченного. Она замкнулась в себе. Но сейчас, когда ее не стало, я… ой, боже ж мой… да на кого ж ты меня оставила, Тооосечка! Да я теперь одна-одинешенька на белом свете, без тебя, сестра моя любимая! — и Ангелина зарыдала, завыла совершенно по-бабьи.

Макар начал ее успокаивать. Кудахтали черные куры с мохнатыми ногами, хлопали крыльями, дрались у кормушки между собой, хотя зерна им насыпали вдоволь.

— Все же, пожалуйста, попытайтесь вспомнить еще хоть что-то про соседа вашей сестры, Дмитрия Матвеева, — нетерпеливо вмешался Клавдий. — Мы ведь именно из-за его убийства явились к вам.

— Вспомнила! Он ведь купил у Тоси дом, она ж хозяйка их этого… кондоминиума… не знаю правильного названия, слово иностранное. — Ангелина Авдеевна перестала рыдать. — В прошлом году или раньше… Они оформляли бумаги по купле-продаже, и я по просьбе Тоси что-то в них заверяла, к нотариусу мы все вместе ездили. Вежливый, достойный мужчина — сосед. Под пятьдесят уж ему. А потом я его еще раз видела, когда у сестры была, тоже давно — он приехал на машине с баб… с женщиной. Утром Тося мне такси вызвала, я на нем выезжаю с проселка, и он со своей приятельницей тоже — и в сторону шоссе на Москву почесал. Но подробностями я, простите, про них не располагаю. Просто делюсь с вами увиденным.

— Сейфом домашним при вас сестра пользовалась? — продолжил допрос Клавдий.

— Конечно. Ящичек небольшой железный в укромном месте. Тося в нем документы хранила, украшения свои и деньги наличные. На расходы. Меня полицейские тоже про сейф спрашивали. Но я не в курсе его содержимого.

— Точно описать содержимое сейфа способен лишь убийца вашей сестры, вскрывший его. — Клавдий смотрел на приземистую Гелюсю с высоты своего роста. — А при домработнице Яне ваша сестра, естественно, тоже сейф открывала и выставляла код?

— Наверное. Они ж в одном доме жили. Вместе. — Ангелина Авдеевна пожала широкими плечами. — И отродье Квашни… то есть Янино, по всему особняку шныряло, даром что у них гостевой дом имелся на участке.

— Почему ваша сестра рассталась с домработницей, трудившейся у нее много лет? — поинтересовался Макар.

— Янка зубы начала показывать. Огрызаться, — сухо ответила Ангелина Авдеевна. — Когда Тося на большой должности находилась, Янка шелковой была. Все исполняла беспрекословно. Дом содержала в порядке, в чистоте. А после Тосиной отставки она избаловалась. Прислугу надо в строгости держать, в страхе, а не запанибрата с ними. А Тося по-человечески жалела Янку — хлебнула та и с муженьком-кобелем, и с сынком — психическим от рождения.

— Значит, до увольнения домработница и ее сын Толик проживали в гостевом доме, а сестра Лелик тоже с ними? — уточнил Макар.

— Нет. Она с семнадцати лет моталась по общагам, потом в Москве с мужиками хороводила, у сожителей обитала. Наведывалась к матери помочь по хозяйству. Она девка ловкая, спортивная, работящая, когда не фордыбачит.

— У вас есть их контакты? Телефоны? — спросил Клавдий. Они уже взяли номер домработницы у шофера Филимонова, но перепроверить данные и заполучить еще и телефон Лелика не мешало.

Ангелина Авдеевна важно извлекла из кармана спортивных брюк мобильный и нашла номера. Макар отметил: одета она хоть и просто, но в качественные, брендовые вещи. Конечно, до кашемирового халата от Brunello Cucinelli, в котором ее сестрица встретила смерть, прикиду Гелюси — ветровке и брюкам — далеко, но по одежке видно: привыкла она к достатку, обеспечиваемому ей сестрой, несмотря на их напряженные отношения в последние месяцы.

— Обе они хамки отпетые — Квашня и Лелик, — с неприязнью констатировала Ангелина Авдеевна. — Тося их долго терпела, да, видно, не выдержала. Не удивлюсь, если это они ее в отместку… — Она запнулась, поджала губы.

— Вы подозреваете в убийстве сестры домработницу и ее юную дочь? — вроде даже изумился Макар. — Тогда именно они отправили на тот свет и свидетеля Дмитрия Матвеева.

— Сами с ними насчет соседа беседуйте. А я никого не обвиняю. Привычки такой не имею, хотя кто-то ведь Тосю и мужика этого прикончил? — Лицо Ангелины Авдеевны вновь стало скорбным. — Пусть Тося и выгнала Квашню с отродьем, но вдруг та вернулась? Вроде с повинной головой, а на самом-то деле с черными замыслами коварными? Убили обоих — сестру мою единственную и соседа-беднягу, раз он их заметил, а дом обчистили.

— Нам Бабкин… Он ведь вам звонил с соболезнованиями уже, да? — вставил Макар. — Поведал про Георгия Филимонова, шофера и старинного бойфренда вашей сестры. По-вашему мнению, он непричастен к убийствам?

— Да вы что?! — воскликнула Ангелина Авдеевна. — Бабкин… Он начальник-то большой был в свое время, Тосей помыкал. Она его побаивалась даже. Но сплетник он жуткий. А Жорик — честнейший человек. Проверенный временем. Они с Тосей… ну было, было у них прежде. Он ее моложе намного. А уж когда ей семьдесят стукнуло, все само собой кончилось. Тося на пенсии в одночасье сильно сдала. Ревматизм ее замучил, отеки. Она уже ходила медленно, когда ей подагра грызла суставы, на палку опиралась. Поднималась-спускалась по лестнице с трудом, подъемник-лифт себе даже заказала. Жорик тоже постарел, простата у него взыграла, — Ангелина Авдеевна хмыкнула. И… запнулась, вроде смущаясь. — Но он продолжал у Тоси работать. Возил ее куда попросит. И всегда относился к ней хорошо. По-людски. Никогда его ни в чем не обвиню!

Клавдий вспомнил кресло-подъемник на лестнице в доме Акакиевой, ее палку с серебряной витой рукояткой. На его взгляд, Гелюся чрезвычайно пылко защищала шофера. Они почти ровесники. Вдруг и между ними за спиной состарившейся Тоси водились шуры-муры?

— Вы с Филимоновым-то уже общались? — прямо спросил он сестрицу Гелюсю.

— Вчера вечером он сам мне позвонил. Соболезновал. Он совершенно убит. — На глаза Ангелины Авдеевны вновь навернулись слезинки. — Справлялся насчет похорон — где упокоится Тосечка наша. Я ему: «Естественно, на Троекуровском». Пусть ее метлой и погна… то есть отправили на заслуженный отдых, но места на престижном кладбище ее не посмеют лишить!

— Он не упоминал про забор? — продолжил Клавдий.

— Про забор? — Ангелина Авдеевна подняла голову и уставилась на него с недоумением, а потом моргнула и вспомнила: — Ах да! Обмолвился. Тося затеяла очередной ремонт на участке. С тоски небось, от безделья. Жора ей подсобил найти рабочих. Ох, сестра моя милая… жить она хотела — не умирать, планы строила… А смерть-то с косой уж на пороге ждала, в окна ее заглядывала! — И Ангелина Авдеевна вновь зарыдала — горько, безутешно, совершенно искренне: словно в детстве, когда она, малолетка, ревела от боли в содранной при падении коленке, а ее старшая сестра Тося, щедро смазав рану зеленкой, целовала ей ножку, приговаривая: «У кошки боли, у собаки боли, а у Гелюсечки — заживи!»