В логу, где были покосы, стояла невыносимая жара. Сено в валках, прошитых и выутюженных множеством дождей, спеклось, побурело и теперь, тревожимое, ржаво скрежетало и удушливо пылило.

Нюра с каждым новым навильником, подаваемым на волокушу все выше и выше, чувствовала, как у нее внутри, где-то под самым сердцем, словно что-то обрывается, а тошнота все растет и растет, подкатываясь к самому горлу. Пот заливал глаза, язык пересох и не ворочался во рту. Временами весь белый свет застилался туманом, и Нюра еле успевала опустить вилы, чтобы опереться.

Нюра знала, что это от голода. Шел июль — самое трудное время года. У многих вышли все запасы. Нюра ела утром жиденькую овсяную болтушку, чуточку приправленную молоком. Давеча она сбегала домой — вон в какую даль! — покормила пустой грудью четырехмесячного сынишку. Самой есть было нечего. По пути обратно нахваталась в кустах переросшего жесткого щавеля, пожевала дудок, и ей стало еще голоднее.

Наконец волокуша наполнилась. Мальчуган-погонщик прекратил борьбу со слепнями, отступил от комолой низкорослой коровы, впряженной в волокушу, и гикнул на нее, воинственно взмахнув длинным хлестким березовым прутом. Корова мотнула головой, зло вздохнула и резким рывком тронулась с места, засеменила так напористо, что еще долго доносилось гудение земли под ее копытами.

Теперь, когда не надо стало двигаться, вдруг обнаружилось, что уже нет никаких сил стоять на ногах. Нюра тоскливо посмотрела в сторону шалаша. Нет, не дойти…

Неподалеку серебрился сонно повисшими листьями ивняковый куст. Под его защитой вольготно разрослись лопухи, потянулись к солнцу разнокалиберными зонтиками дудки.

На полпути туда из рук выпали вилы.

Нюра запомнила дурманящий запах перестоявшейся, опаленной солнцем травы, удивилась своему долгому-долгому падению — лицом вперед, еще услышала хруст подминаемых ею дудок, а вот как коснулась земли, уже не почувствовала…

Когда она открыла глаза, былинки еще раскачивались над нею. Сразу же удивило: почему она на спине лежит?! Падала же лицом вперед! Недоуменно повела глазами и слева от себя увидела Артемия Копорушкина, бригадира, присевшего около на корточках. Нюра вскинулась, одернула на себе платье и только после этого встревожилась:

— Что, что такое?!

Артемий надвинул на глаза тяжелые припухлые веки и смущенно кашлянул. Осторожно так: «К-хе…» Тяжело опершись на корявый батожок, крякнул и медленно выпрямился, утвердился на обутых в чесанки ногах. Неторопливо оглядывая лог, небо, выговорил:

— Ты, это, помягче… Помягче налегай на работу-то… А то ты, это, шибко круто, я погляжу, наваливаешься…

И тут Нюра поняла, что была в обмороке, и, видать, немало времени, коль к ней бог весть откуда успел прихромать Артемий.

— Что-то голова закружилась, — сказала она смущенно, еще оглядывая и одергивая платье.

— Говорю, помягче надо, помягче.

Раскаленный, без малейшего дуновения воздух звенел, простреливаемый во всех направлениях стремительными слепнями и полевыми кровожадными мухами. Здесь, в тени ивняка, в лопухах, было вроде покойнее от них, зато тело горело, будто ошпаренное крапивой, от укусов полуденных беззвучных комаров.

Артемий опять напомнил о себе осторожным покашливанием, опять крякнул, зажал меж колен батожок и выдвинул из-за спины вперед пухлую полевую сумку. Он долго расстегивал ее, медленно перебирал многочисленные отделения, достал наконец что-то, завернутое в серую замасленную тряпичку. С сопением прихромал близко к Нюре, развернул тряпичку и протянул ей сложенную вдвое пшеничную лепешку.

— На-ка, говорю. К-хе. Съешь.

— Да не надо. Зачем?

— Дают — бери, бьют — беги! — сказал Артемий, хрипло хохотнул и бросил лепешку Нюре на колени.

— Спасибо, — еле-еле выговорила Нюра, закрыв заслезившиеся глаза, ощупью нашла теплую и упругую, как нечто живое, бражно пахнущую лепешку.

— На здоровье, — сказал Артемий, отступая. Подождал, кашлянул, крякнул и пошел в сторону шалаша. — Воды, это, пришлю. — Ходил он так же, как и разговаривал, — медленно, неровно, словно носил в себе очень чуткую боль и вынужден был думать о ней денно и нощно. Артемий горбился, кособочился и прихрамывал на левую ногу, тяжело опираясь рукой на батожок.

Копорушкин вместе со Степаном был направлен на курсы трактористов. Проучился же самую малость — заболел и остался неучем. Первым вернулся он и с войны. Рана его была вроде бы пустяковая — она давно зажила, но пуля, пройдя навылет, где-то что-то задела, и Артемий маялся теперь спиной, боль вступала ему и в левую ногу. Бабы жалели его и сокрушенно всплескивали руками: не дай бог и наши все вернутся такими увечными!

Нюра как-то совсем мало помнила его — парень был неприметный. А ныне Артемий ходит в бригадирах. Поставили потому, что просто некого ставить. Правда, не жалует его народ. Но ведь и время-то какое — не до тонкостей. Да и народ-то какой: без малого одни солдатки, вдовы да сиротки.

«Видать, все же человек человеком парень», — подумала Нюра, отрывая от лепешки кусок.

Воду принес мальчуган-погонщик. Он бухнул у Нюриных ног закоптелое на костре ведерко, полное прозрачной, даже на вид студеной ключевой воды, и с шумом свалился в лопухи.

— Спасибо, Минька!

— Спасибо! Мне-то что? Это вон хромой послал.

— Зачем же ты так-то — не баско вроде! — упрекнула Нюра и, ополовинив лепешку, подала кусок маленькому ворчуну.

— Не баско! — сердито глянул тот, делая вид, что совсем не замечает протянутый ему хлебушко. — Его еще не так надо…

— Ешь, Миня.

— Еще чего! — сморщил Миня облупленный нос и, подумав ровно столько, сколько нужно было для приличия, взял кусок. — Это он дал? Ишь, идол, пшеничный жрет!

— Ай, Миня, Миня, поносишь человека, а хлеб его ешь!

— Стал бы я его хлеб есть! Думаешь, это его хлеб?

— А чей же?

— Чей…

Помолчали, не решаясь на более откровенный разговор.

— Сколько тебе лет, Миня?

— Много уж. Двенадцатый.

— Двенадцатый! — вздохнула Нюра и увидела, как насупился парень. Тогда она пошутила: — Вот не пойму, Миня: то ли ты кавалерист, то ли пехотинец! Вроде командуешь четвероногой животиной, а ходишь пешком. И коновозчиком тебя нельзя назвать. Корововозчик? Как же тебя, а, Миня?

— Ковбой.

— Ка-ак?

— Ковбой. Коровий парень.

— Это по-каковски же?

— По-американски.

— А ты, что, американский язык знаешь?

Ковбой презрительно хмыкнул:

— Американского языка нет, есть только народ американский, а говорит он по-английски.

— Ой, батюшки! И откуда только тебе все это известно!

— Откуда! Книжки надо читать.

Доели, попили, подумали, еще попили и дружелюбно посмотрели друг на друга.

— Ты не очень-то слушай его, — сказал Минька, ткнув подбородком в сторону шалаша.

— А чего его слушать или не слушать?

— Чего! Уж я знаю! — многозначительно сощурился Минька, но, почувствовав на себе пристальный Нюрин взгляд, смутился потемнел лицом и буркнул: — Пойду…

Тонкий, худющий, угловатый, загорелый дочерна, он был похож на корявую головню. Без рубашки, без майки, штанины закатаны до колен, задубевшие подошвы не боятся колючей стерни. Идет споро и мягко, как волчонок. На него, кажется, даже слепни боятся сесть. Знает себе цену человек, никого не обидит и себя в обиду не даст.