После вчерашнего ливня воздух был чист и свеж, дорога почти не пылила, и было вольготно ехать на мотоцикле, хотя солнце и сегодня распалилось не на шутку.

Иван Васильевич издалека узнал Ольгу Ивановну Верхотурову. Она поднималась от реки с полными ведрами, коромысло держала на одном плече и шагала бережно, чтобы не расплескивать воду.

Если ехать с такой же скоростью, пути их неминуемо скрестятся. Иван Васильевич сбавил скорость, но и Ольга Ивановна, услышав треск приближающегося мотоцикла, остановилась, не переходя дорогу, а голову не повернула навстречу, словно ей было все равно, кто бы ни проезжал по улице об эту пору.

Иван Васильевич остановился около нее.

Она вскинула глаза, узнала и смутилась.

— Здравствуй, Оля… Ольга Ивановна!

— Здравствуй, Иван Васильевич, — ответила она без запинки, не в пример ему.

Была она еще довольно стройна, ну разве что самую малость прибавила в теле. Одета не скажешь, что по последней моде, но очень опрятно, очень строго.

Время, конечно, не пощадило ее лица: глаза в сети морщинок, да и аккуратно уложенные волосы с заметной проседью. А так, что ж, Оля и Оля былых времен: не обознаешься, мимо не проскочишь…

Иван Васильевич растерялся до сквозняка у корней волос и стал соображать, зачем же он остановился.

— Ты чего это… Иван Васильевич? — испугалась, не выдержала его взгляда Ольга Ивановна.

— Сколько же лет мы не виделись с тобой, Оля?

— А я считала?

— Я тоже не считал. Но — много. А ведь в одном селе живем.

Иван Васильевич немножко перегибал, будто бы они не виделись столь долгое время. Они всегда знали, кто где сегодня, издалека, да видели друг друга, прямой же встречи избегали и он, и она. Иной раз для вывозки сена или дров Ольге Ивановне позарез нужен трактор, и ей предлагают обратиться к единственно свободному сейчас трактористу Ивану Васильевичу Бавушину, но она как-нибудь еще перетерпит-перебьется, чтобы потом воспользоваться услугами другого.

Да, вот так, как говорится, нос к носу, глаза в глаза, они встретились, пожалуй, впервые после той осени, когда она сказала ему: «Лучше убей меня, но не позорь себя так!»

— Чего уж теперь… — Ольга Ивановна нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Теперь уж ничего, это так… Я вот чего, Оля… Это… Дочь-то у тебя где сейчас?

— Дома! — удивилась Ольга Ивановна и недоуменно взглянула на него. — Спит еще… А что?

— Спит еще…

В неловкости и нетерпении Ольга Ивановна отводила ведра на коромысле в сторону, видимо, чтобы облегчить онемевшие плечи, и в какой-то момент солнце бросало на ее лицо пучок игривых солнечных зайчиков, тогда она досадливо жмурилась и вновь возвращала ведра в прежнее положение.

Он заторопился:

— Она как, в каком настроении у тебя в эти дни? Не расстраивается, не переживает там как-нибудь?

— А нам-то какая забота?

— Понимаешь, какое дело… Мой Гришка да твоя Света вроде бы якшаются…

Иван Васильевич сразу же понял, что выбрал не самое лучшее слово, но поправиться не успел.

— Уж не хочешь ли ты, Иван Васильевич, запрет свой тут наложить? — резковато спросила Ольга Ивановна и решительно двинулась через дорогу, обходя его сзади.

— Погоди, Оля, погоди! — поморщился он, как от боли. — Уж совсем разучились понимать друг друга.

Она остановилась по другую сторону дороги. Теперь солнце било ей в лицо, и она застыла, полуотвернувшись.

— Что я должна понять, Иван Васильевич?

— Понимаешь, какое дело, Оля… Вчера я нечаянно подслушал, как Гришка мой похваляется перед дружком… Ну, там… в общем, очень погано козыряет… ну, что у него со Светкой чуть ли…

— Не знаю. Я за своей дочерью не подглядываю, с кем и о чем болтает, не подслушиваю…

— Оля, не бей меня по сердцу, — тихо попросил он. — Говорю же, нечаянно подслушал… Конечно, чем только не похваляются парни друг перед другом… Но ведь от дурных слов до дурного поступка и полшага не будет. Если все окажется правдой, я Гришке башку отверну, ноги повыдергаю. Я ведь к тому выспрашиваю, чтобы он Светку твою обидеть не успел, чтобы не подумал даже обидеть!..

— Прости, Иван… — виновато, вполголоса сказала Ольга Ивановна и все же добавила: — Васильевич…

У него отлегло от сердца, ему стало даже жарко. Пора было отъезжать, да руки что-то не слушались. Он закрыл глаза, но все равно видел Олю, Ольгу Ивановну, стоявшую вполоборота к нему, боящуюся то ли солнца, то ли его прямого взгляда…

Ольга Ивановна издавна, и не припомнишь сразу, с коих пор, работала заведующей детсадом — сначала колхозным, теперь совхозным. Даже в одно время съездила на какие-то специальные курсы. Дело у нее шло хорошо, и, может, благодаря своей работе она сохранилась так, а может, просто берегла себя для возможного счастья, теперь уже определенно несбыточного.

— Ладно, поехал я, Оля… Ты мне скажи в случае чего…

— Ладно. Только я доверяю дочери. И ты своему доверяй. Они, молодые-то, лучше, чем мы думаем…

Она перевела коромысло на оба плеча, руки положила на коромысло и, вскинув ладони, резко отмахнулась ими. И сказала просто, как давным-давно, но только теперешним голосом:

— Спасибо, Ваня, за память…

— Да ну, чего там.

— Ну как нето. Я ведь думала, ты уж давно забыл обо мне.

— Как это? — опешил Иван Васильевич.

Глаза их встретились. Ольга Ивановна усмехнулась:

— Как? Просто — выбросил из сердца, и все.

Глядя ей в глаза, в самую душу, Иван Васильевич ощутил, как жар давнишнего-давнишнего счастья заливает ему грудь, и сам не слыша себя сказал:

— Выбросил из сердца… И как бы я прожил столько лет с пустым-то сердцем?

Мотоцикл с места взял бешеную скорость, и так приятен был жаркому лицу встречный ветер.

В зеркальце заднего обзора Иван Васильевич видел, как Ольга Ивановна смотрит ему вслед.

Смотрит и не может сдвинуться с места…

1980 г.