Первейшей утренней заботой было — успеть подоить корову, напоить всю скотину и выгнать ее в стадо. Правда, нынче перевелись на селе записные пастухи, и хозяева пасли стадо по очереди, а тут уж кто как расшевелится. И потому скот подолгу толокся на улице, пощипывая травку под заборами и в забурьяневших переулках.

И все же, и все же хозяйкам по вековечной привычке приходилось вставать чуть свет и угорело носиться из избы во двор и обратно, чтобы до ухода на работу сполна управиться со скотиной да еще завтрак семье приготовить. Но, признаться, хлопоты эти были хозяйкам не в тягость, а в радость — есть о ком заботиться в поте лица, чего еще надо!

Анюра, Анна Степановна за все эти годы, что ушла с трактора, перебывала на многих работах: была и слесарем, и медником, и учетчицей, и какое-то время бригадиром в полеводстве, пока надолго, а может и навсегда, не утвердилась на молочной ферме механиком, на совести которого безупречная работа доильной аппаратуры и всех остальных механизмов.

«Где-нигде, а робить надо», — рассуждала она и не ставила себе в заслугу, что одновременно с работой все эти годы растила и воспитывала четверых сыновей.

Нынешняя ее работа была хороша тем, что давала два долгих перерыва среди рабочего дня: часа четыре после утренней дойки до обеденной и не меньше после обеденной до вечерней, и все домашние дела можно было переделать вовремя, не откладывая на потом.

Забот ей прибавилось с началом нынешней жатвы. Ну как же, два мужика в поле, их ведь ладом надо и проводить и встретить, не школьники какие-нибудь.

Анну Степановну, чем дальше она жила, тем больше почему-то преследовал запоздалый страх: верилось и не верилось, что когда-то сама работала трактористкой, водила по полям железно грохочущую махину, и никак не могла понять, откуда силы тогда у нее брались и почему все возможные беды благополучно обошли ее стороной — ведь запросто могла получить увечье! Что, простое везенье уберегло ее для тихой и мирной семейной жизни? Или все же сама сумела уберечься?

Ночами ей иногда снились кошмары и просто случаи из былого, до того подробные и явственные, что она горячо радовалась, просыпаясь, будто из жутких глубин омута выныривала на последнем пределе.

Забавным семейным преданием стал один такой эпизод.

Это случилось в первые годы замужества, когда она уже оставила трактор и перешла в мастерские МТС. Однажды порывисто вскочила среди ночи с постели, отчего проснулся и муж, торопливо заработала руками у кровати, как бы отвинчивая и завинчивая что-то, нагнулась, посмотрела под кровать и, недовольно бормоча, улеглась вновь. Утром на расспросы мужа смущенно объяснила: «А, жиклер опять разрегулировался и картер потек…»

До сих пор ребята хохочут, слушая эту историю.

Нынче гоняют по полям быстрые, сильные и почти бесшумные тракторы на резиновом ходу, с хорошо оборудованными кабинами — не в пример прежним, когда приходилось сидеть за рулем открытой всем ветрам и непогодам. Что за работа на нынешних — благодать, да и только!

Но тем больше страху у Анны Степановны. Ведь чем сильнее и ловчее машина, тем больше опасности от нее для человека. Страху прибавилось, когда и сын Гриша избрал себе механизаторскую дорожку. Может, потому и жалеет его больше всех других сыновей и хочется побаловать его больше других.

Да еще что-то не ладится у них, у отца с Гришей, ну прямо как у двух парней, ухаживающих за одной девкой. Внешне, конечно, вроде бы и ничего особенного, но мать не обманешь, видит: дуются с чего-то друг на дружку, не разговаривают, а если и заговорят, то через силу, с каким-то надрывом. Ах, мужики вы мои, мужики! Чего вам делить-то!

Анна Степановна хорошо понимала и мужа и сына. Отцу, конечно же, хочется, чтобы Гриша во всем походил на него, коль уж выбрал его дорожку. Но надо же и Гришу понять: дело молодое, больше хочется себя показать, чем на других заглядываться, хочется, коль можно стало, и приодеться и покрасоваться. А это нам, старикам, прожившим свой век в нужде и напряжении, не всегда нравится. Чего уж тут!

Правда, в тот день, когда всей семьей надо было ехать на покос, она сама дала маху: самовольно отпустила Гришу к друзьям, снабдив в придачу пятеркой, а потом под отсутствующим взглядом отца пришлось суматошно разувать и раздевать бесчувственно-пьяного сына, в душе испытывая только одно горячее чувство — провалиться бы сквозь землю!..

— Отец! — бросила на ходу Анна Степановна, сбегая по ступенькам крыльца с пойлом для свиней. — Поросята клетушку свою разорили! Надо бы поправить.

Отец глянул во двор на играющего гантелями Гришу.

— Надо бы, конечно, да вот когда… Чего же Гришу вчера не попросила, ведь он с обеда дома был?

— Гришу… — бормотнула мать, придержав шаг посреди двора. Видно было, как она смутилась.

Побыстрее завскидывал гантели и сын.

У них была своя тайна. Вчера, прилетев домой злой и дергающийся, Гриша опять попросил пятерку — друзья будто бы ждут, и мать впервые накричала на него на взрослого.

— Ладно, — сказал отец, наливая воду в рукомойник. — Сделаем так… Гриша, до обеда будешь работать один, а я тут управлюсь со всеми делами. Так, знать-то, и будет теперь у нас — в две смены: до обеда — ты, после — я.

— Ой, отец, а как же с мотоциклом-то?

— Ничего, у Гриши ноги долгие, шустрые.

Гриша не прекратил своих упражнений, но чуть заметно улыбнулся словам отца — впервые после возвращения из училища домой.