Нет, не получилось это утро первого совместного выезда в поле таким, каким оно было задумано Иваном Васильевичем.

Ведь как он хотел?

Думал, выведет он свой мощный, еще не старенький мотоцикл с коляской, который еще не посрамит заботливого хозяина, послушно выполнит все фигуры высшего земного пилотажа, — выведет его и, проверив при сыне всю звериную, урчащую от избытка сил мощь машины на холостом ходу, предложит Грише сесть за руль, а сам скромненько заберется в коляску и даст знак: «Полный вперед!» И мотоцикл их помчится по улице, управляемый теперь не им, заслуженным механизатором, а сыном, сыном, только нынче, вот сегодня, начинающим свой трудовой путь, и сын-то хорош, не придерешься, красавец даже — только и остается, что гордиться им открыто, беззастенчиво.

Как-никак исторический момент, если не для всех односельчан, то для семьи Бавушиных это уж точно!

Старики и ровесники отца, молодежь и желторотые мальчишки-девчонки — все будут пялить глаза на этот первый совместный дружный выезд в поле отца и сына, будут наматывать себе на ус: вот как надо начинать жизнь, чтобы впереди все было хорошо.

А получилось что?

Получилось совсем нехорошо…

Позавтракав, он кинулся из избы, попросил сына не задерживаться очень-то. Кинулся, чтобы подать мотоцикл к воротам, как, говорят, раньше подавали карету к парадному подъезду. Выбегая, видел: мать, как все матери на свете, уталкивает в его всегдашнюю полевую сумку необычно много всякой провизии, видно, больше ради сына.

Мотоцикл Иван Васильевич держал в гаражике, склепанном из железных листов и пристроенном сбоку к конюшне, выезд был прямо на улицу. Иван Васильевич не любил, чтобы во дворе, где всегда полно скотины, разило бензином и выхлопными газами.

Пока открывал гараж, выводил мотоцикл и проверял его, сын вышел из калитки, шумно, шатко-валко и в то же время подчеркнуто высокомерно, уже готовый закинуть в коляску сумку с едой и не замечающий ни ясного неба, ни славно распаляющегося солнца, ни кур под ногами, — словом, весь нездешний. Подойдя, небрежно бросил:

— Батя, давно бы пора «Жигули» завести!

Батя… Ни один сын еще не называл его так не по-здешнему. Все — папка, папа да пап. Ну, старшие сейчас иногда «отцом» назовут. А этот, что, стыдится таких простых слов? Или считает себя чересчур взрослым?

Батей у нас если кого и назовут, так только дедушку. Ты, сопляк, еще народи кого-то, потом уж величай меня батей!

Всхохотнул Иван Васильевич и тут же, как во все эти дни, не давая разгореться нехорошим своим чувствам, засуетился, залебезил:

— Давай, Гриша, Гришок, садись за руль, вези нас на место… Отныне, знать-то, ты и будешь кучером у нас… А машина, жигуля эти, — зачем она нам? На ней на покос не поедешь, просто по селу раскатывать — не велика радость, а по полям — не всегда можно и нужно. Да и надежней мотоцикл, куда ни кинься. Давай командуй!

Его протянутая рука с ключом зажигания застыла в воздухе, не встретив ответной благодарной хватки. Сын смотрел в верхний конец улицы, откуда, подымая после себя витые клубы пыли, мчалась грузовая машина. Поравнявшись с Бавушиными, она присела, взвизгнув тормозами, фыркнула и мгновенно остановилась. Мчавшаяся за нею громада пыли накрыла ее, и из этой кромешности молодой ломкий голос завопил:

— Гри-и-инь! Говорят, ты к комбайнам, поехали, подвезу!

Так и не приняв ключа, сын зашагал к машине, не оборачиваясь, бросил:

— Жду тебя у комбайна, бать…

Иван Васильевич присел на коляску мотоцикла, опустил голову.

Солнце в это утро, как обычно в августе, вырывалось на простор незамутненного поверху неба, принималось рьяно, по-летнему, припекать. Заполнивший долину речки туман рвался не рвался — как-то истаивал чуть ли не на глазах, и в мире становилось все просторнее. Куры, сплошь белые, даже петух, которому по природе надо бы отличаться броской пестротой наряда, — ясное дело, инкубаторские, обесцвеченные, — резво сновали по траве-мураве, в усердии своем лезли даже под ноги, но Иван Васильевич ничего этого не замечал.

Очнулся от оклика жены, наладившейся бежать на работу.

— Ты чего, Вань, приболел, что ль?

Вяло оглянулся на нее и промолчал, еле заметно отмахнувшись свисшими с колен ладонями.

Она сама обо всем догадалась и опять приступила:

— Ой, да, Ваня! Отругай уж ты меня, отведи душу!

— Не смеши, подруженька… Душа — не конь, попастись на лужайку не отведешь. Стареем мы с тобой, вот что я тебе скажу. Все в жизни теперь идет не по нашему хотению, а по нашему недоразумению…