Долгий-долгий страдный день сгорел дотла и как-то совсем уж внезапно уступил место темной, с резковатой прохладцей ночи. Иван Васильевич остановил свой комбайн на краю поля и несколько недоуменно огляделся.

Намолоченные копешки соломы разбрелись по всей глубине поля, словно выгнанная в ночное скотина. Тут же рядом, с краю поля, толпились другие комбайны — это уже крутолобые вожаки стада, собравшиеся выяснить, кто есть кто.

Хотелось еще посидеть бездумно, безвольно держа руки на штурвале: пусть отдохнут малость…

На полевой стан пришел он уже в совершенной темноте. Там никого не было. Присел около своего мотоцикла, проверяя, не нахимичил ли кто. Такое баловство водилось среди механизаторов: подшутят, а ты потом до седьмого пота маешься, пока заведешь мотор.

Нет, кто-то еще был на стане: от вагончика на колесах доносились оживленные молодые голоса. Иван Васильевич прислушался и понял, почему эти голоса сразу же встревожили его: громче собеседника разглагольствовал сын Гриша. И голос его был нехорош, и слова паскудные — Иван Васильевич понял это, прислушавшись еще внимательнее.

Трудно было вникнуть сразу в суть их разговора — мешал нынешний молодежный жаргон, но все же до отца дошел основной смысл сыновней похвальбы. По словам Гришки получалось, что нет на свете неприступной девки, все они сейчас живут тем же, что и парни, — урвать от жизни как можно больше, и надо быть просто смелее, нахальнее в своих желаниях, а он, Гришка, наловчился в городе брать неприступные крепости, и Светка Верхотурова у него уже в кармане!

— Залива-а-й! — неуверенно возразил собеседник.

— Спорим! — возликовал Гришка.

Иван Васильевич почувствовал, как ударило ему в лицо жаркой кровью.

— Гри-го-рий! — неожиданно для самого себя крикнул он и сам испугался своего голоса.

Две тени по высокой траве шумно приблизились к мотоциклу.

— Бать! Можно, повезем с собой Витьку Корлыханова? — спросил сын как-то заискивающе. — Он один тут остался.

— Повезе-е-ем, — буркнул Иван Васильевич, усаживаясь в коляску, и чуть ли не в лицо сыну кинул ключ зажигания. Но тот ловко поймал его в темноте — цепочка взбренчала только. Ловок парень, ловок, ничего не скажешь.

Но и гад же ты, гад ползучий! Не успел постоять с девчонкой рядышком, а уже позоришь ее почитай что на все село!

Иван Васильевич даже зубами заскрипел и головой замотал. Не будь сейчас на заднем сиденье третьего, лишнего, седока, он за шиворот вытащил бы сына из-за руля и вдрызг отволтузил его посреди дороги — без объяснения причины, вообще без слов.

Светка Верхотурова!.. Младшая дочь Ольги Козыревой!

Да что же это такое, в конце концов! Неуж судьба опять удумала посмеяться над ним?!

Светка Верхотурова… Такая славная девчушечка, вторая Оля Козырева, для чего-то воскресшая в обновленном и улучшенном обличье. И была она Ивану Васильевичу так мила и дорога, что он прощал ей даже что-то гермогеновское, проскальзывающее в ее лице при внимательном пригляде. Прощал из-за ее матери — Ольги Козыревой. Ольгу он до сих пор не мог называть Верхотуровой.

Света Верхотурова… Ведь что она учудила нынче в марте — опять в марте, приблизительно в те же памятные дни…

Иван Васильевич с Анюрой затеяли справить свою серебряную свадьбу, коль уж в свое время настоящей свадьбы у них не было. Настряпали пирогов, нащипали пельменей и всего прочего, что на свадьбах положено, накупили вина всякого и созвали всю родню, какая сыскалась, друзей-приятелей, старшие сыновья наехали с женами, и — загудела свадьба. Ничем не хуже настоящей.

В самый ее разгар в избу вереницей ввалился какой-то странный народ — мал мала меньше. Это оказались школьники, предводительствуемые Светой Верхотуровой. Поздоровавшись вразнобой, почему-то прямиком прошли в придел, ненадолго притихли там, замерло и сбитое с толку застолье, — и вдруг из-за занавески, висевшей на двери придела, как на сцену, вывалили в избу.

Выстроившись полукругом в два ряда, все в белых рубашках и кофточках, при красных галстуках, запели и задекламировали что-то очень даже подходящее, словно специально готовились к такому выступлению. Исполнили даже по заявкам невесты и жениха их любимые песни, хором пожелали долгих лет жизни и семейного счастья.

Растроганные «молодые», можно сказать, прослезились. Ладно, кто-то из своих догадался одарить гостей немудреными гостинцами, конечно, не очень подходящими, поскольку никто не ожидал их прихода, ну да ведь свои люди.

— Анна Степановна! Иван Васильевич! — сказала сама Света звонким и прозрачным, как стеклышко, голосом, и было видно, как она волнуется. — Поздравляю вас с хорошим вашим юбилеем — серебряной свадьбой и желаю вам счастья! Счастья вам, «молодые»!

Почокалась с ними через стол, испуганно взглянула на рюмку в руке, ойкнула и храбро выпила до дна.

Иван Васильевич слушал и видел, какими огромными глазами смотрит на него Света Верхотурова, словно это и впрямь смотрит сама Оля Козырева — из своего далекого, ой из какого далекого далека!

Ну не странное ли дело: Иван Васильевич напрочь не понимал родного сына Гришку и такой прозрачно-ясной и понятной казалась ему эта Светка Верхотурова, по сути совершенно посторонняя для него девчушка.

Привычный с юности жить по железному закону «надо — значит, надо», Иван Васильевич признавал и любил в людях прежде всего приверженность делу, и всякое отступление от этого не принимал, не терпел.

Он не знал даже толком, кем работала Светка в Доме культуры, на кого она выучилась в своем культпросветучилище. Да разве в должности дело? Ведь вот могла же она просто отмахнуться, прослышав о серебряной свадьбе Бавушиных, так нет, собрала школьников, на ходу что-то такое сварганила, привела свой отряд и успела поздравить старичков со столь знаменательным событием в их жизни. Можно себе представить, как она бегала и суетилась в этот день, горела ярым пламенем. Это только тому, кто ничего не делает, кажется, что такое дается легко и просто.

Словом, Света горит на своей работе, любит свое дело, — а это уже много, так много, что хватит на всю твою жизнь.

А взять сына Гришку — чем он жив? Поди разберись… Накачивает мускулы, знает приемчики, а к работе пока что не очень-то рвется. Хорошо знает, что-что ему положено, так вот то положенное вынь да положь ему, обрадуется, если поднесешь на тарелочке, да еще с золотой каемочкой.

В чем же преуспела Ольга Козырева в воспитании своей дочери, в чем прошляпил, проглядел Иван Васильевич своего Гришку?

Иль с легким сердцем списать все на нынешнюю жизнь, столь быстротечную будто бы, что мы не успеваем и в затылке у себя почесать? Будто бы нынче вся жизнь свернулась в один сплошной клубок из жгучих вопросов…

— Вот ведь напасть-то где! — сказал Иван Васильевич сам себе в сердцах. — Дались же мне эти жгучие вопросы, будто своих дел не хватает!

Он сидел во дворе, на крылечке, на самой последней ступеньке, вернувшись с работы и собравшись разуться, да так и застыв в задумчивости.

Вся скотина была уже во дворе. Корова шумно дышала в своем темном закутке под навесом. В конюшне, чего-то деля, визгливо поругивались свиньи. И только овцы чутко застыли на свободном пятачке двора, часто-часто жевали жвачку, уставясь темными глазенками на хозяина так настороженно, словно собрались задать стрекача бог весть куда при малейшей попытке посягнуть на их покой.

Солнце село уже давненько, но закатная сторона неба стояла светло и ясно выше крыши навеса, а в щели и поверх задних ворот прорывалась с такой силой, что в сутеми двора лежали четкие полосы света и тени.

Оказывается, Иван Васильевич подспудно давно уже прислушивался к негромкому говору и возне за задними воротами на огороде. Глянул поверх ворот и оторопел: младший сынишка Павлик, желторотик, четвероклассник, изловчившись, в один миг перекинул через себя этого дылду Гришку, и тот грузно упал на проросшую лебедой кучу навоза.

— Во! Теперь получилось! — похвалил Гриша, вставая как ни в чем и не бывало. — Только еще резче надо проводить прием. Понял, еще резче!

— Ага! Ага! Понял! — с восторгом, взахлеб согласился Павлик, тут лее собравшись для повторного броска.

Иван Васильевич резко распахнул ворота и, неожиданно даже для себя, закричал:

— Ты чему его обучаешь, паршивец!

С Гриши будто слетели все его боевые доспехи и бойцовский запал, и стал он опять высокомерным и чужим, как все эти дни. Павлик же смущенный, но и не желающий расстаться со своей радостью победителя, призвал порадоваться и отца:

— А мы приемы самбо изучаем, пап!

И тут же получил от брата хороший подзатыльник.

Ивану Васильевичу уже было неловко от своего столь резкого, может, и лишнего вмешательства в игру сыновей, и он хмуро спросил:

— Вы хоть знаете, желторотики, что такое самбо?

— Самооборона без оружия, — нехотя, на всякий случай отступая от брата, объяснил Павлик. — Это когда…

— Вот. Это когда ты без оружия, а на тебя вооруженный со смертным умыслом прет. На вас-то кто же тут, в селе, с оружьем пойдет?

— А если мальчишки драться полезут?! — возмутился Павлик. — А если драка?!

— И дерись. На равных. У тебя самбо, а у противника — простая охота начистить тебе морду. Он идет на честный бой, а ты ему без всяких яких — ниже пояса. Вот ведь что получается, братья-разбойники, а?

— У нас же спортивное самбо! — бросил Гриша.

И как при этом искривил губы! У отца аж зубы заныли и горечь заполнила рот.

— Спортивное… Спортивное… Спорт, как я понимаю, дело коллективное. Организованное. Им в подворотнях и на задворках, без догляда, без тренера, не занимаются. Да и, как я понял, вы готовитесь на тот случай, когда… ну, кто-то ненароком полезет на вас… Будет ли тогда время заманить противника на кучу навоза? Иль постелить соломку? Вы это бросьте мне, сынки… Чтобы я больше не видел вас за этим занятием. Проломите голову кому-то, свернете шею… Вы-то, может, и переживете… Только вот я не знаю, что со мною тогда будет.

Сыновья молчали, потупившись. Иван Васильевич понял, что слова его не дошли, не приняты ими.

— Говорю же: вы-то, ученые, легко можете сбить с ног неуча, только ведь человек-то, не готовый, так может сверзиться, что и шею запросто сломает. Тогда уж…

— Тогда уж лучше домой не приходите, да? — перебил запальчиво Гриша, кажется, не без умысла приводя слова из житейской шутки-присказки: «Смотри, утонешь — лучше домой не приходи!»

— Домой не приходите? Куда вы денетесь… Только вот мне самому куда-то придется податься.

Всей спиной ощущая прибитую тишину, пошел к огуречной гряде, будто затем и выходил на огород. На полпути догнал его звенящий голос Павлика:

— Мамка собрала уже все огурцы!

— Ну и ладно нето. — Иван Васильевич вернулся к воротам. — Пошли-ка в избу, знать-то ужинать пора…