Село готовилось к жатве. Прошло совхозное собрание механизаторов. Иван Васильевич вышел с него озабоченным. В посевную ему почему-то не везло, можно сказать, неудачная для него была весна: кроме непогоды не давала взять привычный разгон то и дело ломающаяся техника, всякие мелкие неувязки и неурядицы, и он за всю весну ни разу никого не обогнал, хотя каждый год отличался этим. Но, к его удивлению и немалому стыду, его все же отметили премией, назвав ее как-то по-спортивному: «За волю к победе», и преподнесли… кастрюлю-скороварку!

Скорее всего это была добрая шутка: мол, не унывай!

Нет, он такой премии не хотел. Он признавал только заслуженную награду. А то ведь, чего доброго, начнут скоро награждать за простое желание поработать: не сидишь без дела, не отлыниваешь — получай премию! Спасибо за добрую твою охоту, дорогой!

Не-ет, вот вернется сын Гриша с учебы, сядут они за штурвал одного комбайна и покажут класс работы, знай наших! Вон в газетах только и разговору, что про семейные экипажи. Вот и будет вам семейный экипаж Бавушиных, можете любить и жаловать.

Комбайн свой Иван Васильевич собственноручно и любовно отремонтировал и подготовил, все у него на ходу, только бы погодка опять не подвела.

Да вот еще сын. Гриша…

В семье уже несколько дней поджидали его. И теперь Иван Васильевич, выйдя из конторы и взглянув на часы, решил подождать чуточку: вот-вот должен был подойти вечерний автобус, авось и подъедет сынок.

И сын подъехал. И как только сошел с автобуса напротив совхозной конторы, где отец стоял в гурьбе мужиков-табакуров, так сразу всем замозолил глаза рубашкой, невероятно цветастой и броской, какими раньше были только девичьи кофточки, брюками, хорошо отглаженными и такими длинными, словно парень был на ходулях.

— Ну, опять шефы нагрянули! — пошутил кто-то из мужиков по привычке называть «шефом» всякого горожанина, наезжающего на село в летнюю пору.

Все засмеялись, но Иван Васильевич только поморщился. Смотрел он на сына с какой-то оторопью, узнавая и не узнавая его: Гришка ли это, а может, кто-то похожий на него? Они ведь нынче будто все с одной колодки…

Ну, длинные волосы — это ладно, это терпимо. Теперь ими никого не удивишь, кому-то к лицу они, кому-то нет. Любили же мы в наше время прическу «бритый бокс».

Лицо сына, удлиненное, худое, скуластое, обложенное струями светлых волос, делалось как-то неожиданно нежнее и милее, и сам он, ей-богу же, походил на древнерусского доброго молодца. Видывал Иван Васильевич таких на картинках в книжках, перебывавших в руках как своих, так и всех четверых сыновей.

Ивану Васильевичу было самое время подойти к сыну, встретить по-отцовски в такой знаменательный для обоих день и час, но мужики уже разглядели, чей это, и насмешливо-хитровато, подзуживающе заулыбались, запереглядывались, закосили в сторону отца, и тот не стронулся с места. Ладно, дома встретимся, поговорим.

Гришу тем временем окружили сельские друзья-товарищи. Здоровались, награждали тумаками в спину, тычками в бок. Одному почему-то не повезло: его протянутую руку Гриша вроде бы пожал, но применил, видать, какой-то приемчик — парень аж вскрикнул и присел на корточки. Дружки загоготали, а пострадавший ничем не выдал своих оскорбленных чувств, разве что побагровел лицом.

Сын же стоял посреди сверстников, может, самый рослый среди них, и небрежно, самодовольно отпускал направо и налево какие-то слова, милостивые улыбки. Даже издалека, с того места, где стоял отец, можно было разглядеть на лице сына: «Вот я какой! А вы как думали!»

Иван Васильевич сплюнул в сердцах и торопливо подался домой. Сын чем-то сразу же, едва сойдя с автобуса, не понравился ему. Самохвальством, что ли? Этого Иван Васильевич ни в жизнь не позволял себе и терпеть не мог в других, тем более в родном сыне. И откуда оно в Грише?

Сын после восьмилетки сразу же поступил в профессионально-техническое училище, где готовили сельских механизаторов.

В первый же год, вызванный на родительское собрание, Иван Васильевич побывал в том училище. Это было не только учебное заведение, но и целое хозяйство с животноводческой фермой и обширными полями. Руководитель Гришиной группы, мастер производственного обучения, такой же механизатор-ветеран, как и Иван Васильевич, успокоил его: «Ты за сына своего не беспокойся — он у тебя парень что надо, хваткий на знания, прилежный».

Оказывается, в группе немало было и бестолочи, а то и просто ухорезов, поступивших сюда не по своей доброй воле.

За три года учебы Гриша нередко наезжал домой, но отец, пропадавший вечно на работе, видел его чаще спящим или бегущим на обратный автобус и никаких перемен к худшему в нем не замечал. Да сын, наверное, и сдерживался, старался не выказывать свою новую натуру. А три года — срок все-таки немалый для подростка, успеет набраться всякого с перебором, а ты со своей кочки и не уследишь… Иногда Иван Васильевич ловил сына и мать оживленно шушукающимися. Нельзя, конечно, всерьез думать, что у них были от отца секреты, — обыкновенные, ясно же, пустячки. Но завидев отца, они неловко отстранялись друг от друга, и сын, напустив на лицо бронированную независимость, проходил мимо и исчезал с глаз. На вопросы мать отвечала смешком, отмахивалась: «А! Знаешь ведь, молодежь!»

В свои полсотни с небольшим лет Иван Васильевич еще ни разу не ощутил сердцем дуновения старости, считал, что живет все еще молодо, понимает потому и нынешнюю молодежь, и был осторожен в оценках и выводах, а тем более в наставлениях. Лучше семь раз промолчать, чем раз ляпнуть.

Придя домой, Иван Васильевич даже не заикнулся, что их Гриша, третий сын, наконец-то вернулся с учебы, что он уже видел его сходящим с автобуса и успел оскорбиться в своих отцовских чувствах. Пусть домашние сами все увидят и сами что надо испытают.

Жена принялась варганить ужин на живинку: готовить-то особо некогда — сама только что с работы.

К концу ужина хлопнула калитка, загремели ступеньки крыльца, пробухало в сенках, широко и резко распахнулась дверь в избу, просунулась под косяком низко склоненная лохматая голова и торжественно вскинулась куда-то к потолку.

Мать выронила ложку. Павлик, младшенький, завопил:

— Гринька при-е-ха-а-ал!!!

Эх, какая тут суматоха поднялась!

Мать с Павликом подскочили к дверям, повисли на Грише, но тот без особых усилий, одним подергом плеч, сумел отстранить их от себя и…

И что же, вы думаете, сказал он в первую очередь, вернувшись домой аттестованным механизатором широкого профиля и перешагнув родной порог?

«Здравствуйте, мама и папа»?

«Здравствуй, Павлик»?

«Как вы тут, дорогие мои, поживаете»?

Не-е-ет, и не ломайте себе голову. Сын сказал с порога:

— Ну и развели же вы тут мух!

И как он сказал это! Свысока, брезгливо, как вроде бы никогда и не живал в этом доме, знать не знал сельскую жизнь.

Эх, как все вскипело в отце, но он сдержался: неудобно же сразу одергивать сына, вернувшегося в родной дом после долгой отлучки.