Перед сном была немалая перетряска в избе.

Мать уступила Грише большую родительскую кровать, стоявшую за перегородкой, на которой она до этого спала одна, неловко пошутила:

— Жених ведь уже… Теперь тут и будет твое место.

Ивану Васильевичу пришлось отдать ей диван-кровать, где коротал он ночи, а самому уйти за печь — на узкую и жесткую койку, поставленную там про запас.

И только Павлик остался при своем интересе. Расставляя легкую и звонкую раскладушку посреди избы и застилая ее, он нашел свою шутку:

— И-эх! Никто не зарится на мою суворовскую походную!

За печью было темно и глухо. Казалось бы, только и спать здесь. Но сон не шел.

Уж слишком легко дается нынешней молодежи жизнь, думалось Ивану Васильевичу, иной раз прямо на блюдечке преподносим ей все, чего попросит, ладно ли так-то? И к работе приступает совсем не как мы — выучится сначала, специальность надежную получит, осмотрится, приглядится, выберет что больше по душе. А мы-то, мы как начинали!

…Была весна 1942 года, вернее, она уже прошла, но колхозные поля оставались лишь наполовину вспаханными и засеянными. Пахари и сеятели были уж слишком слабыми и малоопытными. Правда, им, четырнадцатилетним мальчишкам, не надо было начинать науку земледелия с азов: еще в мирное время, еще в своем розовом детстве они успели походить за плугом, бороной и сеялкой. Но то ведь было в охотку, в нетерпении скорее приобщиться к великой науке, и взрослые всегда с радостью поддерживали в них эту тягу. А тут — изо дня в день сам вставай ни свет ни заря, сам спеши на конный двор, сам выводи на рассвете доверенных тебе коней, сам…

Сам-то ты был, а вот коней… То разве были кони!

Добрые кони, как и годные к ратному труду мужики, ушли на фронт. Остались в хозяйстве только те четвероногие трудяги, кто давно отробил свое, на ком в мирное время возили только воду, в лучшем случае навоз в поле, остался еще необъезженный или мало-объезженный молодняк.

Ивану достались Михей и Князек, глубокие старики.

Михей был, что называется, сивым мерином. Его когда-то загнали, опоили, и он вечно недомогал. Суставы его ног и живот были безобразно раздуты, на шее под хомутом и на спине под седелкой без конца напревало и вспухало, и приходилось подкладывать всевозможные тряпичные подушечки и валики, чтобы облегчить ему труд и существование. Голова его понуро, обреченно свисала, а в глазах в любое время можно было увидеть сизую пелену тяжкой стариковской сонливости. Характером он был безотказный трудяга, безобидный тихоня, отзывчивый на ласку. Чтобы обратить на себя внимание, он мог иногда заржать жалобно и тихо-тихо, словно бы шепотом.

Князек же был гнед, с черными гривой и хвостом. Сухонький, мосластый и низкорослый, он вроде бы всегда проявлял молодую прыть, но прыть его была проказливая: Иван не помнит, чтобы он рвался вперед в упряжке из простого лошадиного усердия. Князьку ничего не стоило с тяжелой груженой телегой, вывернув ее из глубокой колеи, сойти с дороги, чтобы в один прикус сорвать макушку цветущего чертополоха. В дальней дороге его нельзя было пустить передовым — обязательно застопорит движение всего обоза. Зато поставив в хвосте, в середине, его можно было обмануть даже гнилой соломой: набьешь ее в задок передней телеги, прикроешь чем-нибудь, вроде специально от него припрячешь, Князек и тянется к ней, воровски вырвет клок и ну уминать, аж давится.

В борозде то же самое: издалека заметит на своем пути сочный кустик сорняка, издалека вытянет шею, будто бы даже приналяжет на гуж, сорвет тот кустик с ходу, одним коротким броском, и идет неторопко дальше, смачно, со вкусом прожевывая, прикрыв от наслаждения глаза. И не важно для него, что за кустик это был — осот, молочай, полынь, лебеда или белена. Он был всеяден, похлеще козы. Казалось, попадись на пути Князька райские кущи, он обглодал бы их — мимоходом, но дочиста, не прибавив и не сбавив шага, а от наказания сумел бы шутя отбрыкаться. Это у него хорошо получалось: прижмет уши, вытянет шею, завизжит тоненько и завскидывает тощий зад. Сунься — не поздоровится.

Таков был его характер — неуживчивый, вредно-проказливый. В одной упряжке с ним редкий конь срабатывался: он терроризировал напарника, хотя со стороны почти невозможно было заметить это. Иногда разве увидишь, что Князек опять прижал уши, оскалил зубы и повел на напарника голову, ставшую похожей на змеиную. Глядь, тебе уже не помогают ни вожжи, ни ременный кнут — командует парадом один Князек, разбойник! О нем, помнится, в кругу мужиков мирного времени рассказывали нескончаемые легенды типа нынешних серий «Ну, заяц, погоди!».

Надо думать, колхозные коневоды долго приглядывались и примерялись, прежде чем поставить в одну упряжку Михея и Князька. Во всяком случае, когда Иван начал работать, не было заметного несогласия между ними. Они дружно, в лад, мелким шажком тянули плуг, на углах поля сами разворачивались, и Ивану оставалось только перекинуть плуг в новую борозду. Он почти не понужал их, не кричал, тем более не размахивал над головой кнутом — так они жалки и малосильны были на вид. Иван думал, что сработается сними без скандала.

Сверстникам достались кони помоложе, посправней и порезвей. Иван видел, как они на своих делянках с посвистом и лихим гиканьем давали круг за то время, пока он только страгивал своих стариков с места. А когда они у него завершали первый круг, сверстники на своих лошадях, уже взмокших, уже уработавшихся, останавливались на концах загонов и собирались вместе на первый перекур. Вынужден был присоединяться к ним и Иван: мальчишки не любят того, кто обосабливается. Это просто убивало Ивана: ведь старики его только-только входили в работу, даже не запыхались еще и вышагивали по борозде торжественно и мелко, как на параде лентяев.

И так тянулось ежедневно: сверстники вспарывали изрядно пашни, а он — всего ничего, а отдыхать отдыхал наравне со всеми — по-мальчишески подолгу, иногда не просто с дремотой, а и со сном.

Но ведь существовали нормы выработки, задания и ежедневное авансирование печеным хлебом в зависимости от выполненной работы. Выполнишь норму — полный паек, перевыполнишь — повышенный, не выполнишь — урезанный. Надо сказать, редко кто выполнял норму — умение и силы были не те, но все же товарищи всегда получали хлеба близко к норме. Иван же — непременно только половинный паек.

Мальчишки не терпят слабых и неудачников, и он неминуемо стал посмешищем: мямля, неумеха.

— У тебя в руках кнут или карандашик? — поучали его сверстники. — Ты можешь показать себя или нет?

И вот однажды утром, едва запряг своих друзей, Иван поднял кнут над головой и засвистел им.

Михей крупно вздрогнул, как-то убавился в росте, неловко заперебирал ревматическими ногами, бестолково задергал постромки, но — ни с места. Потому что Князек прижал уши, оскалил зубы и грозно повел змеиной головой в его сторону. В переводе на человеческий это означало: «Не выпендривайся, старая лоханка, не ты один в упряжке!»

Ожог кнутом совсем лишил покоя Михея: заплясал он в постромках, почти один стронул плуг с места, и Князек волей-неволей вынужден был приналечь на свои постромки. Можно было ожидать, что они прибавят теперь в скорости, но — куда там! Кони шли не в ногу, рывками, не прибавляя, а убавляя шаг. Лишь дурак бы не заметил, что виною тому упрямый Князек, глаза и уши которого были откровенно нацелены назад, а не вперед.

Когда Иван и его хватил кнутом, случилось невероятное: плуг застыл в борозде, словно зацепившись за каменную глыбу. Михей еще топтался на месте и подергивал постромки, но Князек явно ждал второго удара: совсем пропали уши, прижатые к шее, озверел глаз, вся мускулатура студенисто пошла мелкими волнами: со стороны глядеть — страх берет.

Тут, кажется, озверел и Иван: на него, на его пустые потуги показать себя «хозяином» ехидненько смотрели со всех сторон, со всех делянок, — и раз за разом защелкал кнут, и каждый его выстрел взъерошивал шерстку на крупе Князька. Тот живо заподбрасывал свой тощий зад, взлягивая с каждым разом все выше и круче, пока постромки и вожжи совсем не перепутались в его ногах — того и гляди, повалится на плуг. Перепутал свои постромки и Михей, всполошившись вместе с ним как бы из солидарности.

В какой-то миг Иван догадался бросить кнут себе под ноги, стал затаптывать его в землю, ничего не соображая, всхлипывая от обиды.

Опомнившись, он довольно быстро распутал Михея, а вот подступиться к Князьку было страшно: его вид не предвещал ничего хорошего. Кое-как успокоил его миролюбивыми словами. И все же, когда Иван осторожно начал высвобождать вожжи и постромки из-под ног Князька, тот не преминул воспользоваться моментом. Лишь то, что Иван был начеку, спасло его: когда Князек лягнул — одной ногой, не взбрыкивая, — Иван успел выставить ладонь, и удар по ней отбросил его на пашню.

Удивительно, в нем не было злобы на коварного Князька. Только сейчас, лежа на земле, Иван заметил, какой славный день разгорается над полями. Пашня не холодила бок, как было еще вчера, и Иван понял, что наступило долгожданное лето. Невспаханное поле казалось толстым пушистым зеленым ковром — сорняки безнаказанно брали силу, вот где раздолье Князьку! Хоть выпрягай и отпускай его на все четыре стороны!

Продолжая лежать, Иван соображал:

— Вот вы какие, да? Ладно… Попробуем так: подольше работать, покороче отдыхать. Обещаю, кнута вы больше не увидите, но не будет для вас и перекуров с дремотой. Ясно?

Так они и начали тот рабочий день: по старинке, не спеша, не суетясь. Плелись по полю как сонные мухи, но до обеда не позволили себе ни одной остановки.

Михей, похоже, и вправду спал на ходу. Князек бодрствовал, срезая все встречающиеся на пути былинки.

Сверстники свистели, приглашая на «перекур с дремотой», хохотали во все горло, не скупясь на обидные слова, но Иван был глух и нем. Была бы его воля, он не поехал бы и на обед: собственно, никто ему дома не готовил — он был круглым сиротой, но Михей и Князек, кажется, получали что-то в конюшне, пусть скудное и далеко не лакомое, но все же крайне необходимое им, бедолагам.

С обеда до вечера они сделали только одну короткую передышку. По внешнему виду Михея и Князька никак нельзя было определить, устали или нет, — они были прежними старичками-доходягами, только под хомутом у них чуточку взмокло. Но у самого Ивана чугунно гудели ноги, кружилась голова и слегка подташнивало.

Вечером, в постели, он и с закрытыми глазами видел, как плывет и плывет под ним земля, с лемехов тянутся бесконечные волны переворачиваемых пластов.

А наутро начались чудеса…

Кладовщица отвешала Ивану заработанный паек, и он оказался целым караваем. Правда, теперь, в войну, выпекали небольшие караваи, половинные, в сравнении с довоенными, но все же это был целый каравай! Столько хлеба, чудесного, теплого и пахучего, с хрусткой корочкой, он еще никогда в жизни в руках не держал.

На конном дворе его поздравлял сам председатель. Поздравлял и удивлялся, как это Ивану удалось на этих одрах не только выполнить, но и перевыполнить норму выработки. Председатель наказал всем сверстникам Ивана брать с него пример.

Но сверстники прежде всего подняли его и Михея с Князьком на смех. Всю дорогу от конного двора до поля они издевались над Иваном и его четвероногими трудягами, пока не нашли для них подходящего прозвища: «черепашьи рысаки».

С высоты сегодняшнего дня Иван Васильевич может с благодарностью сказать: это они, Михей и Князек, научили его всякое порученное дело делать не нахрапом, а — размеренно, расчетливо расходуя силы, чтобы хватило тебя не только до конца, а чтобы осталось еще и на завтра… Спасибо вам, Михей и Князек, земной вам поклон!

А в то далекое утро приключилось еще одно чудо…

Когда Иван уже впряг друзей в упряжку и остановился перед ними, привязывая вожжи к уздечкам, он вдруг услышал жалобное ржанье Михея, тихое, как шепот, как стон. Михей принюхивался к карману пиджака… Там лежали два ломтя хлеба, круто посоленные, сложенные вместе и завернутые в тряпицу. Это Иван взял от великого своего каравая в поле, чтобы вознаградить себя средь рабочего дня за долгие месяцы недоедания.

Ф-фу-у, у Ивана Васильевича и теперь слюнки бегут, едва представит себе те два ломтя! Соль на них уже растаяла, и они кажутся намазанными медом. Ничего вкуснее того хлеба Иван Васильевич не помнит.

А в то утро он опомнился только тогда, когда Михей и Князек вкусно захрумкали, прожевывая его ломти, опомнился и, в безмерной жалости и любви, приобнял их морды.

Михей в ответ легонько, благодарно торкнулся ему в грудь: мол, ладно, ладно, чего там… Князек же порывисто, неподкупно взметнул голову и продолжал жевать там, на свободе. Ему не хватало малости — умения сказать человеческим языком:

— Ты еще целоваться полезь, молокосос!

Ах, Князек, Князек, далекий-далекий мой Князек, где ты видел в войну молокососов?!