— Мам! Ты здесь, оказывается!
От неожиданности Анна Ивановна чуть не свалилась с порога, хорошо, спина упиралась в косяк. Не оборачиваясь к сыну, чтобы он не увидел ее лица, она сбивчиво забормотала:
— Да вот дрова что-то… А ты чего так рано?
— Суббота же сегодня, мам! Короткий день! — счастливо гудел голос сына.
— Это когда же у крестьянина был короткий день? — все так же смятенно, но уже чему-то радуясь, спросила мать.
Сын ответил просто:
— Так ведь теперь, мам, механизация. Свиней с помощью машин откармливаем. Только на кнопки нажимай — конвейер!
— Так оно, сынок, так…
Как пустили нынче механизированную кормокухню, сократили почти весь старый штат свинарей. Туда пришла молодежь. Она запросто управляет механизмами. Вот взять хотя бы Володю: он ведь прямо из-за школьной парты, окончив десятилетку, пересел за руль трактора. Правда, тот трактор иначе как тракторишком не назовешь: всего двадцать лошадиных сил в нем, но на ферме, собственно, для ее внутренних нужд другого и не надо.
— Ты, мама, не ругайся, — сказал сын, присаживаясь в ногах матери прямо на полу бани. — Хлеба я две буханки взял. Сказали, хлебовоз наш забастовал и завтра не поедет на пекарню. Подай ему выходной в воскресенье!
— Так это же его надо ругать, а не тебя.
— А его за что? Он прав!
Сын раскрыл сумку и достал пахучую хрусткую буханку белого хлеба, стрельнул в мать разбойничьим взглядом:
— Давай, мам, пожуем маленько?!
Ах, как вкусно отвинтил он от буханки румяную горбушку и будто само счастье поднес матери — так скромно, так славно улыбнулся при этом! Вооружившись и сам солидным кусищем, повременил поднести его ко рту, увидев заплаканные глаза матери:
— Мам, ты что?
— Вот и ты уходишь от меня, сынок…
— Ах, какая ты, мама! — сказал Володя, беря ее руку в свою и крепко сжимая. — Никто никуда не уходит. Отслужу и приду. Алеша вон уже заканчивает свой срок, вот-вот придет. Да и Зоя выучится и приедет, куда она денется!
— Я не о том, сынок… От радости тоже плачут…
Когда она вновь подняла на него глаза, сын хитро сощурился:
— Хотел вечером, за столом… Да ладно уж!
Достал из сумки аккуратненькую, яркую, с золотым тиснением на крышке коробочку. Это были крохотные часики с корпусом под вид золота, с таким же браслетом из двух половинок-скобок. Они плотно сомкнулись на руке матери.
— Это тебе от всех нас — от Алеши, Зои и меня… С днем рождения тебя, дорогая наша мама! Живи еще столько!
— Ой, куда мне до такой старости! — еле выговорила Анна Ивановна отяжелевшими в счастливой улыбке губами.
— А ты не старей! Для того мы тебе и часы дарим. Счастливые, говорят, часов не наблюдают, но… имеют их! И пусть они начнут отсчитывать с этой минуты новую твою сороковку!
— Куда мне теперь девать свои старые? — растерянно спросила мать и провела ладонью по пылающим щекам.
— А эти в семейный музей — нам на память! — сказал сын, ловко и быстро снял с материнской руки старые часы, подкинув, зажал их в ладони. — Мы ведь знаем, как верно они тебе служили и сколь много ты успела сделать, глядя на них.
— Да, они послужили мне… Погоди, сколько же? Ой-ой! Всего десять лет! Всего десять — из моих сорока!.. Ну, спасибо вам, милые вы мои!
— Да ладно, чего там… — Володя посуровел, а потом до слез смутился, когда мать притянула его к себе и поцеловала. Отвернулся, глядя через предбанник на улицу.
А там шел первый снег. Шел густо, ровно, беспрерывно, плыл и плыл, рождая в душе тихую печаль, какую испытываем мы, обнаруживая первый седой волос на висках…
Володя порывисто подался к матери и с нетерпеливым напором в голосе выговорил:
— Чуть не забыл! У меня же есть для тебя, мама, и личный подарок — стихи! Свежие. Горячие. Про первый снег.
Настраиваясь, сузил глаза и уставился на огонь в каменке.
Спокойно выслушай-ка, мама,
Не поднимай меня на смех.
Ответь серьезно ты и прямо:
— А был ли самый первый снег?
Анна Ивановна рассмеялась. Сдерживая улыбку, Володя продолжал с напором:
Нет, правда, правда, самый первый
На нашей, этой вот земле?
Какой же был он? Красный? Серый?
Или под стать кромешной мгле?
Нет, был он, снег, таким же белым
И падал с той же высоты…
Но не могло быть красоты.
Но безобразье было в целом!
Я за свои слова в ответе:
Снег шел в ту пору просто так —
Коль человека нет на свете,
Какая к черту красота!
— А? — с ходу спросил Володя и прикусил губу, впился в глаза матери острым напряженным взглядом, словно он в награду за свои стихи ничего, кроме хулы, не ожидал.
— Хорошо, — одобрила Анна Ивановна.
И они надолго замолчали, уставясь в работу огня. Пока их не заставил вздрогнуть звонкий девичий голос за спиной:
— Здравствуйте, пещерные люди!
В дверях предбанника стояла Фиса.
Она была чудо как хороша. Волосы темно-русые, искусно уложенные, короткой стрижки. Платье, шерстяное, алое, сшито для нее одной на свете… А эти ее глаза необычайного какого-то разреза. Как они смотрели на Володю!
Легкое осеннее пальтишко только накинуто на плечи. Видно, что она спешила сколь могла, торкнулась в закрытые ворота и прибежала сюда, на дымок бани…
«Милая моя, хорошая моя!» — сказал когда-то Степан, прощаясь с Нюрой, и велел ждать его, очень ждать…
Нюра и ждала — вопреки всему, ждала весь свой бабий век.
А сейчас этот век начинается для другой — для Фисы.
Для Нюры была война, опустевшее село, работа от зари до зари, да еще и ночью. Бывало, едва найдешь силы распрямить заклинившую спину, чтобы пожевать что-то, замешанное наполовину на траве, и уткнуться в постель в мертвом сне. Все было, все. Не было тыла, как пишут сейчас в книгах, а был сплошной фронт. И все это выдержали.
«Выдержала бы такое Фиса? — невольно спросилось у Анны Ивановны и тут же ответилось: — Выдержала бы. Ведь тоже любит».
Она будет ждать своего солдата долго и преданно.
Если не будет войны, этот солдат вернется домой в срок.
Пусть, пусть солдаты возвращаются домой в свои срок: им еще любить!.. Пусть все будет так, чтобы от чистого сердца можно было сказать: не зря прожит материнский век, б а б и й в е к.
1966 г.