В углу на жердинке висели веники. По ним легкими порывами прохаживался вороватый ветерок, и они, потревоженные, но не разбуженные, все пытались припомнить сквозь сон что-то из минувшего лета — тихо-тихо шелестели…
Была суббота, и Анна Ивановна собиралась затопить баню.
Для нее это всегда было праздничным событием. Сердце еще с утра начинало колотиться, а успокаивалось только поздно вечером за самоваром. И надо было весь день бегать бегом. Бегом на работу, бегом на работе, бегом с работы. Прибежишь, кусок хлеба в руки — и пошла опять беготня. Упаришься, пока натаскаешь воды в баню. Но едва переведешь дух, дожидаясь, когда загудит в каменке огонь, как снова захватит тебя спешка. И столько мелочей вдруг обнаружится, и все перебери их руками, и всему этому так неуемно радо сердце!
Зато какой покой, какая благость разливается по телу вечером под патриархальную песню старца-самовара, кавалера множества медалей. Давно потерявший весь свой никелевый блеск, он по субботам тоже получал крепкую баню, прежде чем утвердиться на столе, а утвердившись и во все щеки сияя парадной медью, один заменял целый оркестр…
До сих пор всегда так было для Анны Ивановны. Сегодня же ей грустилось отчего-то, все-то она делала вяло, как бы в забытьи, сама того не замечая.
Черная пустота бани еще не наполнилась дымом. Он лениво поднимался к потолку, набухал там слоеным синим облаком. Анна Ивановна присела на пороге бани и уткнулась лицом в колени.
«Куда спешить? Да и стоит ли? Ведь все успеется и без беготни», — подумалось ей.
Покойно, беспечально шелестят сухие листья, покойно и беспечально вспоминается то, что было недавно…
Недавно скончался дед Степан.
Перед смертью положил руку на сердце и сказал:
— Прости меня, Маша, прости меня, Нюра, простите все… Я утаил от вас… — И подал родным конверт, устало-устало вздохнул: — Чудо хотел сотворить… Знать-то, чудотворец из меня не вышел, ядрена гуща…
Дед Степан в жизни не умел шутить. Может, не хотел. И потому все его шутки, коль уж дело доходило до этого, звучали грустно, печально. Вот и теперь, после его «ядреной гущи», все родные зажали лица ладонями и затряслись в беззвучных рыданиях.
— Не надо, чего уж вы, — упрекнул их дед Степан. — Я свое прожил. Завидовать мне кому-то не в чем. И жалеть меня не за что. Жизнь — она…
Замолчал. Долго бы еще ждали его слов родные, если бы к постели не подошла невестка деда Степана, Нюрина свекровь, поправить сползающее одеяло. Ахнула:
— Батюшки! А он уже не дышит!
В конверте, оставленном дедом, была похоронная. В ней указывалось, когда и где пал смертью храбрых молодой солдат Степан Филиппович Желтышев, где он похоронен. Штемпеля на конверте напоминали, что дед Степан получил эту весть еще в апреле 1942 года…
Но это не все.
Как-то вскоре после похорон деда Нюра проснулась среди ночи и услышала вздохи сына.
— Ты чего не спишь?
Сын притих было, да вдруг с шумом сел на кровати и вздохнул не таясь:
— Не могу понять все-таки… Так это не похоже на дедушку… Чего он хотел этим добиться — оживить мертвого? Как ни прикидывай, выходит, что он… обманул!
Анна Ивановна подождала, пока наладится захлестнувшееся дыхание, а потом сказала, как бы даже позевывая:
— Никто тебя не обманул. Спи знай.
— Да не меня, мама, не меня он обманул! — с сердцем выговорил сын. — Он ведь тебя обманул!
Ни слова не сумела сказать мать — затрясло ее, и она потуже натянула на себя одеяло.
— Ведь совсем по-другому могла бы сложиться твоя жизнь, мама, если бы… Верность верностью, но ведь… Я же понимаю все, не маленький…
— Ну и не большой еще! — оборвала его мать, отбросила одеяло, потянулась за халатом. — Что ты понимаешь, мальчишка! Что ты понимаешь? Обманули его, глянь-ко ты!
Зажгла свет, порывшись в сундуке, принесла и кинула на колени сыну старый, еще довоенного издания учебник географии для шестого класса.
— Там, внутри, лежит. Читай…
Сын перешел к столу, к свету. Мать издали следила за ним, за быстрыми движениями его головы слева направо и, оставаясь на месте, заодно с сыном читала письмо, которое знала наизусть…
«Пишет вам незнакомый Свиридов Иван Яковлевич, поскольку я был фронтовым другом вашего мужа…»
«Переправа была узкая, бомбилась. Мы шли все равно что на смерть…»
«Генерал вызвал гармонистов, и вызвался ваш муж…»
«Потом налетели опять немецкие самолеты и стали бомбить и простреливать кусты, а гармонь все играла…»
«Потом я нашел его за танком, но он был сильно ранен. Потом он просил меня, чтобы я никому не говорил, что он ранен, а сказал бы, что он пошел на тот берег. Это чтобы люди не беспокоились, но нашелся другой гармонист, а ваш муж, дорогая Анна Ивановна, скоро тут же скончался, о чем я и сообщаю. Раньше сообщить не мог, потому что долго выходили из окружения. Война.
С красноармейским боевым приветом И. Свиридов».
Сын прочитал письмо дважды, потом сложил его, как оно лежало до сих пор — треугольником. Покрутил головой, разбирая даты на штемпелях, ничего не сказал.
И это письмо пришло в село еще в войну — 21 мая 1942 года, на месяц позже похоронки.
На этом бы и завершиться столь длинной истории, но тут сын как-то странно взглянул на мать и кинулся к тумбочке со своими бумагами — к своему тайнику.
Быстро нашел и подал матери большой конверт.
И конверт, и жесткий хрустящий листочек в нем были с Гербом Союза и титулом Министерства Вооруженных Сил в заголовке.
«На ваш запрос… сообщаем… погиб».
Запрос был сделан и удовлетворен ответом всего лишь полтора года назад. И вернее ответа уже неоткуда было ждать…
— Ну а ты-то, ты-то почему молчал, сынок? Кого хотел обмануть своим молчанием?
Сын тихо складывал бумагу.
С той войны многие не вернулись. Не вернулся и Степан, растворился каплей в великом народном горе. Будто ушел однажды по росе, а она высохла. Выпадают обильно новые росы, но нет и не будет на них обратного следа…
И вот теперь, через двадцать без малого лет после той медовой недели, ждет призыва в армию другой парень — сын погибшего солдата. Плоть от плоти, дыхание от дыхания Степанова. Отец и сын — две родные частицы, так и не увидевшие друг друга в глаза.
Если не будет новой войны, этот солдат вернется домой в срок.