Женщины забеспокоились. Над миром нависала ничего хорошего не обещающая громада вздыбленных черных туч. Свет и тень поменялись местами: солнечная сторона неба закрылась непроглядным мраком, а оставшиеся в другой половине два-три белоснежных, еще освещаемых солнцем облачка бросали на землю ровный, холодный свет, и все в мире начало казаться странным, призрачным. Земля дышала зноем, но в воздухе чувствовалась тяга — сверху вниз и в сторону ясного, теперь ослепительно голубого неба.

Нюра выпрямилась, оперлась руками и грудью о черенок тяпки, оглядела небосвод, перекроенный так зловеще, и махнула рукою в сторону кустов на меже. Больше некуда было податься. Небесная артиллерия уже погромыхивала на дальних подступах.

Нюра посмотрела в низ поля, где, разворачиваясь для нового захода, шумел на меже новый колесный трактор «Беларусь» с навесным окучником. На нем работал Алешка, Нюрин пасынок. После седьмого класса он пошел в прицепщики, потом учеником слесаря в мастерские МТС, а нынче весной окончил школу механизации и все еще праздновал начало новой своей, самостоятельной, жизни — не слезал с трактора, отдавался работе всем сердцем, готов был оставаться со своей чудо-машиной в поле днем и ночью. Его навесной окучник делал работу чисто — не придерешься, но старая женская привычка доверять только своим рукам заставляла Нюру держать свое звено на поле и подправлять кое-какие, очень редкие, огрехи за машиной.

«Неужто не побоится грозы — поедет?» — забеспокоилась Нюра, до рези в глазах вглядываясь в дальний край поля. Нет, умолк трактор, а тракторист, чуть повозившись около него, зашагал к меже неспешной, развалистой походкой знающего себе цену работяги.

Бабы забились под черемуховые кусты плотной цепочкой.

Разговаривали вполголоса и пошучивали с опаской, с оглядкой вверх.

Вдруг заметили свою оставшуюся в поле товарку:

— Ксения-а-а-а!

— Крылосова-а-а-а!

Женщина продолжала работу, низко нагнувшись над рядком.

— Что это с ней?

— Да что, не знаете, что ль! Опять отколотил мужик!

— Вот ведь зверь-то где!

— Крылосова-а-а-а!

Ксения тяжело выпрямилась, подняла лицо к небу. К кустам она пошла не прямо, а описывая какую-то сложную дугу. Кажется, она готова была подойти к ним совсем с другой стороны, не попадаясь на глаза людям. Отчасти это удалось ей: она вышла на межу далеко ниже и пошла к подругам сбоку. Но у женщин два зрения. Не успела Крылосова нырнуть под сумрачный низ кустов, подруги уже успели выглядеть, во что превратилось ее лицо, хотя Ксения и постаралась повязать платок так, чтобы были скрыты обе щеки и нависал надо лбом козырек. Там, в тени платка, зловеще светил кровяным белком зашибленный, заплывший глаз.

Нюра оборвала плотную цепочку товарок, пересела к Крылосовой. Та сжалась, словно в ожидании новых побоев.

«Эк тебя вымотало! — подумала Нюра. — А давно ли ты…»

Над головой резко, сухо затрещало. Словно натягивали, натягивали на все небо брезентовый полог, а он не выдержал и пошел по шву: нате вам, тр-р-рах-ха-ха-ха!!!

— А-а-ай!!! — дружно взвизгнули бабы и закрылись, зарылись головами в колени.

— Чего пищите, дуры! — баском прикрикнула на них Клава Бажина. — Молнию, которая убьет вас, вы ведь и не услышите, леший вас задери! — Но тут же сама съежилась, закуталась в пиджачок, ослепленная новой, близко сверкнувшей молнией.

Теперь уже не полог разорвался, а прямо-таки страшной высоты белокаменная гора обрушилась на землю и расколола ее пополам своей немыслимой тяжестью. Тут тебе и небесное сияние, тут тебе и кромешная тьма, не иначе как провал в тартарары.

И было очень странно после этого услышать тишину и в этой тишине веселый, напористый шум ливня. Было неимоверно радостно ощутить всем телом свежее, порывистое движение воздуха. Все потонуло, скрылось в упругих струях. Хорош-шо! Давай, давай!

Давно ли Ксения Крылосова ходила по селу, задирая нос, не узнавая своих недавних подруг! Возомнила себя бог знает кем, когда муж ее, Матвей, брат Кенсорина Прохоровича, в бытность того председателем, вышел в бригадиры. Ничего не скажешь, неплохо повел дело Матвей вначале. Потом задурил, потерял всякий разбор между своим и артельным добром, превратился в хапугу, глумливого и вредного. Недавно вот сняли его с бригадирства. Ни на кого не подействовали его угрозы: пропадете, мол, без меня, развалится все дело! Вышло же наоборот. Колхозники теперь только руками разводят: как так долго мы терпели такого дуролома? И задурил Матвей напропалую, в отместку, что ли, — руководящей работы не доверяют, к рядовой душа не лежит, стыдится ее. Пьет Матвей и прогуливает, шляется по ночам бог знает где, измывается над женой и детьми, бьет их, бывает, среди ночи выгоняет на улицу.

— Что мне делать, что делать?! — стонала Ксения, уткнувшись в колени.

Гроза, как всякая скороспелая июньская гроза, быстро миновала, разрядилась в одном коротком вихревом порыве. Туча уходила за леса, неся на плечах расписное коромысло радуги. С черемуховой листвы крупным зеленым горошком сыпалась капель, женщины с визгом и хохотом повыскакивали на межу, в мокрую, в хорошо прополосканную, но еще не причесанную траву.

— Тебе надо стукнуть по столу и сказать: хватит! — с большим запозданием ответила Нюра плачущей бабе.

— Скажешь ему! — Ксения козырьком платка осторожно вытерла слезы с фиолетовых подглазий. — Вернулся сегодня под утро, хоть бы упрекнула его в чем. Спросила только, пошто так поздно, а он хлесть мне по шарам! Так и плюхнулась я у порога, а он раз, раз меня в бока сапогом! — Баба давилась слезами. — То твердил: сиди дома, сиди дома, пусть другие бабы горбы себе наживают, то вот теперь дармоедами всех нас называет. А сам знай себе накачивается с утра до вечера и с вечера до утра. Даже спит за столом. И все-то подай ему вовремя, да не как-нибудь, а с поклоном. То я не так ему ответила, то не так посмотрела. И сразу кулаки в ход!

— Вон как, — сказала Нюра, оглядывая товарок, тесным кольцом обступивших ее и Крылосову. — Знаете что, бабоньки, нечего нам тут грязь месить. Пойдемте-ка сходим всей гурьбой к Крылосовым домой, наведем там порядок.

— А как?

— А что мы там будем делать?

— Это мы на месте увидим. Пошли!