— Пришли? — с ехидной пьяной улыбкой встретил их Матвей Крылосов. Он сидел за столом. Одна рука его лежала на ручке зеленого эмалированного чайника, в другой дрожал грязный, захватанный стакан с молочно-мутной брагой. Грудь и шея Матвея были все равно как засупонены — затянуты в парадный зеленый китель. Жалобно тренькали, подрагивая, две замутненные окислением бронзовые медали.

— Пришли линчевать?

Бабы смотрели на него, морщась, как обычно смотрят на уснувшего в луже чужого мужика, на все неприглядное, чужое.

Смотреть иначе на хозяина дома и нельзя было. Глаза его опухли, заплыли, на губах засохла короста грязи и слюней, лицо налилось нездоровой кровью. Матвею дышалось тяжело, с одышкой: налакался по самое горлышко, даже язык вываливается. И все же было ясно, что он больше прикидывается, ломается, держит себя пьянее пьяного.

— Линчевать пришли, спрашиваю, растаковские?! — крикнул и скомкал брови Матвей.

Женщины забеспокоились.

— Глянцевать, глянцевать! — заторопилась одна.

— Да мы вовсе и не к тебе, — заоправдывалась вторая.

— Что это он говорит? — шепотом спросила третья.

Нюра прошла и подсела к столу. За ее спиною прошмыгнула вперед и Ксения. Матвей проводил жену недобрым взглядом. Смачно сплюнул на пол.

— Проходите, бабы, рассаживайтесь! — скомандовала Нюра и, осторожно расставив локти на грязной клеенке, облепленной мухами, оперлась подбородком на руки, упрямо уставилась в лицо Крылосову. — Это он, бабы, словечком американского происхождения щеголяет. Нате-ка, мол, попробуйте меня взять голыми руками. А ты, Матвей Прохорович, какую же вину за собой чувствуешь, что боишься нашего, бабьего, самосуда?

Матвей был подстрижен под так называемый «бритый бокс». Это как-то смешно заостряло его макушку и подчеркнуто выпячивало тугие жирные складки на затылке. Но что поделаешь: мода есть мода — так теперь подстригался всякий, кто мог считать себя хоть маломальским начальством.

— А ты что, американский язык знаешь? — отвел он разговор в сторону.

— Нет, я американского языка не могу знать…

— А я вот, — Матвей выкинул вперед руку, — вот этой рукой здоровался с американцами! На Эльбе! И язык ихний, сколь мне надо, знаю! Ол райт!

— Ни шиша ты не знаешь, — спокойно возразила Нюра, а женщины дружно рассмеялись.

Давно привыкший к непререкаемости своих слов, Матвей смотрел на всех остолбенело. Нюра продолжительно помолчала, но он так и не пришел в себя, и ей пришлось подчеркнуть:

— Треплешься ты, парень. Я не знаю американского языка и ты не знаешь.

— Эт-то поч-чему-у-у?!

— Потому что нет американского языка.

— Ка-а-ак?! — собрался с силами и взревел Матвей. Он уже давно заимел гортанный, надтреснутый, задубелый в привычке повелевать, брать горлом голос, и простое «как» у него прозвучало по-гусиному резко и громко «Кэа-ак?!» — Ты мне брось! Вот! Вот моя рука! Я этой рукой…

Крылосов тряс грязной жирной рукой перед Нюриным лицом. Она небрежным шлепком отвела в сторону эту неприглядность.

— Господи! У него еще хватает совести совать кому-то под нос свою вонючую лапу!

— А что?! Чем плоха моя рука?! Я этой рукой столько врагов прикончил!

— А теперь за жену и детей взялся?

Слышно стало, как гудят мухи…

Где-то у шестка, не видимая отсюда, замерла Ксения. Только в приделе еще шушукались дети.

— А-а-а! — с угрозой затянул Матвей, медленно поворачивая голову к перегородке, разделяющей прихожую от кухонки. — А-а! На-тре-па-лась?!

— Цыц! — сказала ему Нюра и убрала локти со стола. — Не шевелись. Иначе и вправду самосуд тебе устроим. Бабий самосуд. Век на корячках ползать будешь.

— А-а-а, фронтовика оскорблять! Мать вашу! Кто?! Кто шел на Берлин?! Кто ковал победу?! Кто?!

— Народ.

Матвей притих внезапно и нехорошо улыбнулся:

— Значит, и вы в том числе? — Боднул тупым подбородком и повел по кругу женщин, плотно усевшихся на двух лавках.

— И мы в том числе, — ответила Нюра.

— И вы шли на Берлин? Ну, тогда мне все понятно…

— Осенило-таки? — Нюра прихлопнула по столешнице. Мухи, недовольно загудев, взлетели и тут же вернулись к своим лужицам. Похоже, они были пьяны вдрызг. — Заелся ты, Матвеюшка, засиделся на артельном хребту. И имя фронтовика не поминай всуе…

— Это ты мне говоришь? — сузил глаза Крылосов, расстегивая ворот кителя. Это должно было изображать угрозу, близкую вспышку гнева. Минуту назад, может, Нюра и обратила бы на это внимание, поостереглась сидеть рядом, теперь же только рассмеялась:

— Тебе, тебе! — Нюра щелкнула ногтем по чайнику, ткнула пальцем в стакан с брагой. Матвей непроизвольно, как мальчишка, у которого грозятся отнять кружку с молоком, прикрыл стакан обеими руками. — Гущу ведь тянешь уже!

Матвей долго сидел в отупении, кажись, соображая, пустить ли ему слезу или расхрабриться на крик, на шум, а может, на что и хуже. Решил подмигнуть:

— И все такие умные у тебя, в твоей «картошешной гвардии»?

— А ты возьми да испытай.

— Бабы! Вы все такие умные?

Чуть качнулась вперед Клава Бажина.

— Ты ведь, Матвей, с моим Семеном вместе призывался? — спросила она тихим, как бы про себя, голосом.

— Вместе, Клава.

Матвей подозрительно сощурился и тоже чуть наклонился вперед, чтобы лучше видеть женщину, которой почему-то вдруг вздумалось напомнить о начале всех бед людских. Но Клава молчала в своем забытьи, глаза ее смотрели в прошлое, в уголках губ залегли горькие складки. Из-под косынки выбилась прядь волос, наполовину седых. А ведь женщине не было еще и сорока!

— Я вот все думаю… мечтаю ли, надо сказать… Как бы я жила, если бы вернулся мой Семен, пусть хотя бы калекой? Думаю, прикидываю так и эдак, какими были бы мои дети, вернись их отец, пусть хотя бы калекой? — Клавдия сидела, опершись локтями о колени, и при последних словах развела в стороны сцепленные до этого ладони, улыбнулась: — Хорошо получается, баско! Ночь, бывает, так-то промечтаешь… И вот, Матвеюшка, скажи, может, я зря так-то мечтаю?

Матвей достал папироску, отвел далеко в сторону и размял там, держа мундштуком вниз. Приблизил, подул со свистом, взял в рот, пожевал. Проделал все это, явно подражая какому-то высокому начальству. Не поискав в карманах, гаркнул:

— Огня!

Ксения, словно только и ждала этой команды, мигом кинулась из-за перегородки к столу, зажгла спичку на ходу, но дать прикурить мужу не успела — Нюра задула огонь.

— Это еще что такое? У него что, уже руки отсохли после избиения тебя же? Дай сюда спички. На, Матвей, сам себе добывай огонь. Нечего!

Хозяин сморщился, но прикурил, выпустил густое облачко дыма, промычал:

— М-да-а-ам… Что ж, Клава, мечтать — оно можно.

— Это я и без тебя знаю, — чуточку повысила голос Клава. — Я только спрашиваю: может, зря?.. Скажи-ка, Матвеюшка, ты моего Семена там, на фронте, не видел?

— Ха! Баба! Фронт-то один, что ли, у нас был! Да и на одном фронте — нос к носу сойдешься и родного брата не узнаешь!

— Ну, хорошо. Ты там моего Семена не видел… Ну, а после войны? Дома, здесь, в селе, ты моего Семена не видел?

Матвей глотнул из стакана. Поморщился.

— Он же у тебя не вернулся.

— Не вернулся.

— Погиб…

— Погиб. — Клавдия кивнула и подняла острый взгляд на Крылосова. — Погиб. И теперь мечтай не мечтай — не узнать мне, как бы мне жилось, вернись он, мой муж, отец моих детей… А ты вот, Матвей Прохорович, вернулся… И скажи: что, до тебя тут твоя жена ходила в последних людях?

— Да нет, жалоб не имею…

— Да она же в бо́льшем почете была до тебя, чем при тебе. Ты очнись, посмотри; кем она стала после того, как ты вернулся! А дети! А дети?! На кого похожи они, дети твои? Вон, слышишь, в родном доме боятся голос подать, к людям выйти! Это куда годится? Вот дай-ка нам ответ на все это!

— Ишь ты, умницы, — пробормотал Крылосов и замолчал, наливаясь синью.

Клавдия тихо-тихо спросила:

— Так зачем ты домой вернулся, Матвей Прохорович?

Матвей вдруг заломил за голову руки, не забыв сначала отбросить папироску в сторону, загнулся и завыл а потолок:

— А-а-а-а-а!!!

— Ба-бах!!! — Это загремел стол под Нюриным кулаком. Крышка чайника соскочила и скатилась на пол, долго кружилась и приплясывала посреди избы, пока не успокоилась лихой, бесшабашной дробью.

Матвей удивленно оглянулся на стол.

— Не ломайся, — сказала ему Нюра. — Время пока есть. Твой испытательный срок начинается вот с этой минуты. Верни себе человеческий облик. Иначе… вот моя рука! Иначе властью, нам данной, мы упечем тебя туда, где ты сроду не бывал. У детей, у жены твоей хоть надежда будет: может, одумается, исправится, отцом, мужем опять вернется. А такой… Ну, ты подумай, такой — зачем ты им, в наказание за что?!

Матвей Крылосов сидел, трезво присмирев.

Ныли мухи, опохмеляясь у свежепролитой лужицы.

Женщины дружно поднялись и тихо, не толкаясь, одна за другой степенно удалились. Можно сказать, на цыпочках удалились: когда Ксения хватилась их и выглянула из-за перегородки, баб не было не только в избе, но и на улице перед домом.