Свадьба без слез не бывает, а уж без песен — зачем она и свадьба!
Женщины потолкали локтями друг дружку и дружно запели:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой…
Василий смущенно пошевелил плечами, замер и вдруг подхватил громко и уморительно фальшивым голосом:
Вы-хо-ди-и-ила на берег Катюша-а-а…
Женщины так и повалились на стол от хохота. Глядя на них, залились и дети. Прихлопывая в ладоши, Зинка повизгивала:
— Ой, папка, папка! Ум-мора!
Снигирев, алый от стыда, сдвинул брови и взмахом руки скомандовал детишкам выбираться из-за стола. Василиса обняла их всех сразу, притягивая к себе, Нюра положила руку ей на плечо, Клава — Нюре, Варя — Клаве, и песня легко взлетела с того самого места, где так неожиданно прервался ее полет:
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег, на крутой…
Потомившись и не зная, чем заняться, хозяин взялся потихоньку наполнять рюмки. Руки его дрожали, и ему большого труда стоило справиться с делом к концу песни.
— Ну-ка, гости дорогие! С песней, что ли, вас…
— Вот дуры-то где! — хлопнула себе по лбу Клава. — А ну, марш все из-за стола!
Вытолкала Варю, сидевшую с краю, вытащила Нюру, а Василисе приказала:
— Ты — сиди там! А тебя, Василь Васильч, попрошу… Вот, вот сюда! Рядышком, рядышком с невестой! Нюра — сюда, рядом с женихом, чтоб не сбежал он! А невесту детишки не выпустят! Варя, тащи себе стул. Так! Я, значится, на хозяйское место… Вот, теперь порядочек у нас! Остается только… — Клава оглядела всех придирчивым взглядом, пригубила свою рюмочку, дурашливо сморщилась и тихо, страстно выдохнула: — Горько же, черти!
— Горько-о-о!!! — вполголоса, будто с другого конца села, закричали Нюра с Варей.
Жених с невестой, боясь взглянуть друг на дружку, заморозили глаза, окаменели.
— Горько! Горько!
Василиса первая повернула лицо к суженому, всмотрелась в его лицо близким, расширенным взглядом. Потом они разом уткнулись друг в друга лбами и затряслись в беззвучных слезах.
— Э! Э! — всполошилась Клава. — Уж слишком горько получается у вас! Куда это годится!
Она махом осушила рюмку и голосом, напряженным и срывающимся, с глазами, полными слез, торопливо запела:
Мы славно гуляли на празднике вашем,
Нигде не видали мы праздника краше!..
Неумело, невпопад поддержали ее Нюра с Варей.
— Ха-хо! Вот они где веселятся! — загремело с порога.
В оскорбленной тишине все уставились на Яшку Малова, посверкивающего от дверей всеми своими зубами, медалями, гвардейским значком и генеральскими пуговицами кителя. Он пытался, не оглядываясь, нащупать скобу двери, но та потихоньку раскрывалась наружу и человеческим голосом выговаривала: «А-а-а, по-па-ли-и-ись!»
Яков махнул рукой на дверь и затопал к столу, скороговоря:
— Мир честной компании! Здрасте! Доннер веттер! Хоть бы догадались пригласить свое непосредственное начальство! А я за них страдай! Вон сколько шишек набили сегодня! Думаете, я подвел вас! Фердамт нохмаль, все на себя принял! Хи-хо! Раз, два, три, четыре, пять, не считая детишек! Пять человеко-радостей сидит за столом! Может, примете шестую человеко-радость?
Малов сел на лавку рядом с Нюрой и тесно подвинулся к ней, заложил ногу на ногу.
— О-о! У вас казенка на столе! Вам легче прожить. А я вот… — От бригадира несло, как от только что откупоренной бочки.
— Ну, хозяин, растерялся, что ли? Весели гостей!
Малов выпил штрафную с прибаутками, закусил с толком, достал ослепительно белый носовой платок и основательно утерся. В избе остро, вызывающе сладко запахло одеколоном.
— Нюра-то сегодня, хо-хи, слыхали, какое коленце отколола? Эх, и попало же мне потом от председателя! Чуть не в морду заехал! Строг, строг майор! А я что, хо-хэ, корчу из себя Алешу мошкаринского, и нема делов! Так ему и надо. Подумаешь, приехал сюда очередной летун наводить порядки! Я же ему русским языком объяснил: инвентарь ручной не готов, косилки конные не готовы, людям все равно делать нечего, пусть отдыхают! А он: нет, судить будем! Саботаж! Вон Нюра скажет…
Нюра сказала:
— Выпусти-ка меня.
— Куда?! — близко улыбнулся Яков и обдал Нюру лютым самогонным перегаром.
— Плясать!
— Хо-ха! Это можно! Пожалуйста, фройлен-фрау!
— И меня пусти уж, Яков Григорьевич — засуетился Василий. — Темновато вроде бы. Лампу налажу.
— Оно и обождать можно бы, — обнаружил в себе гостевскую скромность Малов, но снова: — Не свадьба ведь, хо-ху!
Клава слегка пристукнула обоими кулаками по столу и веско сказала:
— А вот ошибаешься, Яков Григорьевич! У нас как раз и свадьба сегодня: Василий и Василиса женятся!
Удивительно устроен человек: Яков Малов даже не услышал эти ее слова — продолжал самозабвенно распинаться:
— Да-а-а, было сегодня дело! Да разве я своих в обиду дам! Держи-ка он карман шире! Да я… Да мы…
Нюра встала неподалеку от стола, прислонившись к перегородке и чуть понурившись, чтобы не встречаться с липкими взглядами Малова, который, ясно же, говорил для нее одной и был глух ко всему постороннему, как глухарь на току. «Ведь знает, чувствует, что помешал всем, — думала Нюра, прислушиваясь к его трепотне краем уха, — а вот остановиться не может — пыжится, пыжится, себя как можно дороже продать старается, будто он один и достоин внимания. Надо же, как быстро портится человек! Или таким он и был всегда?»
— Ну что, товарищ Метеор? — вдруг переменил голос Яков и рывками заскользил по лавке к Василисе. — Давай-ка лучше закурим с тобой, как бывало на фронте! Уж с тобой-то мы найдем общий язык: фронтовик фронтовика поймет издалека!
Василиса не шелохнулась, осталась сидеть прямая, отсутствующая, хотя по прищуру ее глаз было видно, что ей с трудом удается не подрезать нахала под корень.
— У тебя вроде еще легкий табачок водится! — толкнул ее локтем Малов. — Разворачивай!
— Не курю. Бросила.
— Хо! — удивился Малов и добрую минутку посидел с разинутым ртом. — То-то, я гляжу, военную форму закинула к чертовой бабушке!
— Не кричи. Глухих нет, — не повышая голоса, но очень четко выговорила Василиса. — Да и дети здесь. По этой же причине прошу не курить тут.
Яков медленно скривил губы.
Клава оглянулась на Нюру.
Нюра оттолкнулась от перегородки и врастяжку, будто бы перебарывая позевоту, сказала:
— Ну, ладно. Мне домой пора. Семьища там ждет…
— Нюра! Да ты что! — выбежал из-за перегородки хозяин. — Куда ты?! Вот те на!
Нюра повернулась к нему и подмигнула. Совсем растерялся мужик:
— Да уж не знаю, прямо… Нехорошо получается…
— Ничего, ничего, Василь Васильч! — подбадривала его Нюра, снова и снова подмигивая. — Как следует мы осенью гульнем! Так гульнем, что…
— Да ведь… это… — Ничего не сообразивший Снигирев вертел перед лицом перепачканные в саже и керосине руки и не знал, что сказать, как поступить. — Клава… Василиса! Да хоть бы на дорожку ей, что ли…
— Ну, два Василия, две милые души, — неожиданно расчувствовалась Нюра с рюмкой в руке, — жить вам поживать да добра наживать! Живите в мире и согласии, в любви и счастье!
Выпила, низко поклонилась и вышла. Из сенок услышала:
— Не пойму, что у вас тут творится! — хохотнул Малов.
— Свадьба, сказано же тебе! — отрезала Клава.
Нюрин расчет оправдался. Не успела она выйти за ворота и спрятаться за угол палисадника, как по двору чуть ли не бегом протопал Малов, с размаху громко захлопнул за собой калитку и выбежал на дорогу. Посмотрел в ту сторону, куда бы могла пойти Нюра, вздумай она идти улицей, не увидел ее и припустил вниз по переулку — к речке, к темным ольховым зарослям.
«Ишь, как нарезает!» — усмехнулась Нюра. И тут же ей стало немножко жалко Малова, стало чуточку грустно.
Еще кто-то вышел на улицу, осторожно скрипнув калиткой. Нюра крадучись выглянула из-за угла и увидела Варю Токманцеву, зорко осматривающуюся по сторонам. В ольховнике еще слышались шаги Малова. Нюра осталась стоять за углом.
— Господи! Ни стыда ни совести! — сказала себе вполголоса Варя. Нюра поняла, к чему это она говорит…
Но Яков вернулся с реки один, запыхавшийся, ярый.
— Куда ваша Нюрка подевалась?! — спросил он, наткнувшись на Варю. Та промолчала, Яков хохотнул:
— Ты что, меня ждешь?
— Была нужда!
— Ну, раз была, значит, и сейчас есть!
Послышалась возня, звуки все слабеющих шлепков и громкого поцелуя. Все свершалось как по давно написанным нотам…
Нюра пошла потихоньку вдоль забора в обратную сторону, чтобы перейти речку в другом месте.