Волосы Ивана Михайловича, обычно аккуратно причесанные, теперь взбунтовались и наползали ему на глаза тонкими и длинными взмокшими прядями. Парторг — нынче в колхозе образовалась партийная ячейка, и Ивана Михайловича единогласно избрали секретарем — безуспешно откидывал их обеими руками назад. Лицо его взбухло гневным румянцем.

— Полюбуйся! — сказал он вошедшей Нюре и кивнул влево от себя. На длинной скамейке у стены сидела женщина в военной форме. Это была Василиса Русинова, давняя Нюрина подружка. Или соперница… Как хочешь теперь понимай и толкуй. Их Степан не вернулся с войны.

В сорок первом году Василиса добровольно ушла на фронт. Под конец войны ее ранило, и она, долгонько провалявшись в госпитале, где-то жила в городе несколько лет. Вернулась домой недавно, но за это короткое время успела нажить себе скандальную славу матерщинницы, задубевшей в распутстве девицы.

У фронтовиков свой табель о рангах, и они прозвали Василису Метеором. Чувствовалось, что это сделано ими не в осуждение, а в поощрение. Только и слышалось: Вася Метеор, Вася Метеор…

Сейчас Василиса, уставившись в окно, прямо-таки с детской прилежностью прикусывала и растягивала губы, прочищала и вывертывала ноздри. И было в этом столько издевательского пренебрежения к кому бы то ни было на свете, что и Нюра, еще не зная сути дела, испытала острую вспышку раздражения.

— Как шило! — безнадежно махнул рукою Иван Михайлович и зашарил по карманам гимнастерки, брюк, ничего не нашел, сложил руки на столе. — Говорю, как шило, — нигде не улежит, везде высунется, покажет себя, ужалит кого-нибудь!

Иван Михайлович вдруг вспомнил, что ему нужно, открыл ящик стола и взял там самодельную алюминиевую расческу. Причесался и как-то сразу обрел спокойствие.

— Здравствуй, Анна! — сказал он, вставая и протягивая руку. — Я вызвал тебя вот зачем: прошу тебя, возьми ее к себе в звено. Она уже все участки обошла. И везде — скандалы и черт знает что. — Он повернулся к Васе Метеору: — Даже партизанщиной не назовешь ее поведение. Анархизм полный!

— Не-прав-да! — раздельно, лениво выговорила Василиса. Голос у нее, как у всех курящих женщин, был басовит, с хрипотцой и попервоначалу, пока не привыкнешь к нему, так резал слух, так не вязался с ее тонкой и стройной, ладной и подтянутой фигурой, что вызывал в душе странное, противоречивое чувство не то обиды, не то сожаления.

— Нет, правда! — секретарь пристукнул по столу. — Ведь что удумала: обрезала вчера своему напарнику все пуговицы на брюках!

— Не приставай! — вяло усмехнулась Василиса. Она потянулась, выгнулась на скамье, тело ее напряглось, до звона натягивая гимнастерку и юбку, выпятилось всеми линиями, всеми формами, будто обнажаясь. Достав неизвестно откуда что, Василиса свернула маленькую тоненькую цигарку, задымила, вкусно сплевывая с языка табачные крошки.

— Я должна сказать тебе, секретарь, что ты вопрос о моем перевоспитании ставишь не тем концом. Меня не надо перевоспитывать. Когда ты, секретарь, перевоспитаешь всех этих… — Василиса употребила так называемое нецензурное слово, которое обозначало то же самое, что и «распущенные мужики», но звучало сильнее, и слово это, слетевшее с девичьих губ запросто, без тени смущения или стыда, прозвучало столь дико, что Нюра готова была ущипнуть себя — просыпалась ли она сегодня? — Когда ты, секретарь, перевоспитаешь их, тогда окажется, что я чиста, как стеклышко.

С этими словами Василиса впервые прямо взглянула на Нюру. В ее глазах читался и открытый вызов, и мимолетный интерес — почему ее, фронтовичку, отдают под начало той, которой она когда-то безжалостно помыкала? В этом ее взгляде проглянула прежняя, довоенная, Василиса.

— Я же не виновата, — сказала она, скосив глаза на Ивана Михайловича, — что эти жеребцы липнут. Дескать, терлась среди солдат, значит, должна…

— Это прежде всего от тебя самой зависит.

— Зависит! Значит, я же виновата, что вас, кобелей, так много расплодилось — шагу не шагнешь, лезете!

Иван Михайлович только рукою махнул.

— Вот-вот! — усмехнулась Василиса. — Как только речь заходит о кастрации, ни одного кобеля на улице не увидишь!

— Может, тебе самой… — Иван Михайлович сощурился, — кое-что удалить?

Нюра видела, что он сказал это без всякого злого умысла, из простого уязвленного мужского самолюбия, но Василиса дернулась, как от пощечины, посмотрела на него долгим-долгим взглядом, медленно бледнея. Она, не глядя, раздавила о скамью цигарку, не глядя, смахнула мусор на пол и только тут опомнилась, посмотрела на свои руки. Встала, пошла к дверям, выбрасывая перед собой слова, которые могли относиться только к Нюре:

— Пошли, перевоспитывай, мать вашу так, а бабушку еще эдак!

Когда за нею закрылась дверь, Нюра упрекнула:

— Зачем ты так-то с нею, Иван Михайлович!

Парторг, еле владея посиневшими губами, сбивчиво выговорил:

— А-а-а! Думаешь… ты думаешь, ей что-то… что-то ей еще может… еще может повредить?!