Наступили ясные, теплые, солнечные дни. Набухшая влагой земля отходила густым трепетным маревом. Особенно хороши были вечера — светлые, тихие, парные. Низины заливало туманом, как водой в вешнюю пору.

На полях загудела весенняя страда. С посадкой картошки было уже покончено, и из благодарности за то, что впервые беспрепятственно позволили ей сделать так, как она хотела, Нюра теперь готова была взяться за любую, даже самую тяжелую работу и бралась за все — пропадала в поле с утра до поздней ночи. Благо и дома как-то потеплело.

Евдоким встал на ноги, напал на еду, делал кое-что по двору, сажал с ребятишками в огороде картошку, поправлял изгородь. Просился в поле, к артельному труду, но это уже больше от совестливости, чем от здоровья: ненадолго хватало его силенок, подсекала одышка. «Отдыхай, отдыхай! — успокаивала его Нюра. — Еще наработаешься, никуда это от тебя не уйдет!»

Дети по-прежнему зорко следили за ними обоими: о чем говорят между собой, как говорят, как при этом посматривают друг на друга…

Однажды за поздним и одиночным Нюриным ужином мать спросила:

— Как ты, Нюра, думаешь дальше-то?

Нюра неопределенно мотнула головой: она и сама не знала.

— На сеновал он нынче перебрался.

— Вот те на! Заболеть, что ли, опять хочет!

— Тулуп взял…

На сеновале было темно и глухо, тонко и умиротворенно пахло залежавшимся сеном.

— Ты спишь?

Ответил Евдоким не сразу и как бы нехотя, тихим хриплым голосом:

— Нет…

— Что же это ты выдумал, — заторопилась Нюра, — еще пуще хочешь простыть?!

Евдоким откинул с груди полу тулупа, закинул руки за голову, спокойно вздохнул.

— Не бойсь. Мне теперь ничего не страшно.

— Не страшно! Забыл, как маялся? — Нюра присела рядом и укрыла его по самый подбородок. — По старой простуде новая, говорят, смертельная бывает. Оглянуться не успеешь, как… это… сам знаешь…

— Не бойсь.

— Мне-то что… Детей перепугаешь.

— В избе мне воздуху почему-то не хватает. А здесь — хорошо.

Голос у него был слабый, глухой, утробный, как у всех перенесших тяжелую болезнь.

— Да и мальчишкам нечего на полатях маяться.

— Они и на полу бы согласились, только чтоб…

— Нет, правда, я совсем здоров.

— Слышно по голосу!

— Голос у меня давно пропал, еще в плену. Я там за три года, наверное, три слова не сказал. Вот и пропал голос.

— Ничего, наживешь! Лишь бы хворь отступила…

Евдоким промолчал.

Нюра потянулась к дверце, толкнула ее, приоткрывая шире.

— Не дует тут? Не сквозит?

— Нет. С чего тут сквозняку-то быть?

Стояла светлая майская ночь. Вся река, вся луговина были укрыты белым пологом тумана, из него только кое-где ольховые верхушки выпучивались безмолвными застывшими взрывами. И неслось из этой непроглядности белой клохтанье ботала: «К нам, к нам, может быть? К нам?»

— Нет, вроде свежо! — сказала Нюра и опять потянулась к дверце, чтобы закрыть ее.

— Да нет, оставь. Так лучше.

— Ну, смотри!

— Мне теперь ничего не страшно. Страшное — позади.

— Ну и не поминай его!

— Ты же еще ничего не знаешь.

— Будет время. Ты сейчас поправляйся.

— Меня еще в прошлом году отпустили. Да я завербовался на год. Хотелось не с пустыми руками вернуться домой. Но после всего… Все пошло прахом…

Нюра давно приглядывалась к странному блеску на Евдокимовых щеках и не могла понять, отчего и почему это.

— Видать, ничего человеческого уже не осталось во мне, — продолжал Евдоким медленно и размеренно, словно прислушиваясь к своему голосу, присматриваясь к себе со стороны. — Едва ноги уволок, едва…

Нюра не вытерпела — протянула руку к его лицу, провела по щекам, холодным и гладким, и только тут сообразила:

— По-бри-и-ил-ся!

Евдоким умолк на полуслове, как-то весь оцепенел, а потом тихо-тихо, едва заметным поворотом головы прижал ее ладонь к своей щеке подушкой.

И эта робкая-робкая, даже не сама ласка, а только просьба, мольба о ласке, пронзила Нюрино сердце острой и сладкой болью, такой острой и сладкой, что она припала к холодному и жесткому лицу и горячечно зацеловала его — как попало, куда попало.

И свершилось великое…

Потом он, плача и смеясь, смеясь и плача, говорил ей:

— Спасибо, Нюра, спасибо!

— Это где ты научился говорить спасибо бабе за ее грех? — шутила Нюра, счастливо удивленная и обессиленная случившимся, не замечая своих слез.

— Я думал, уж ничего мужского не осталось во мне…

— Молчи! Молчи знай… Все впереди.

«Пора, пора спать! — клохтало ботало в тумане. — Кому говорят! Вам! Вам! Вам!»

А люди уже спали. Спали крепким, праведным сном, дающим силу и радость.