Баня поспела. Нюра поддала пару, чтобы выгнать последний угар, запарила веник и плотно прикрыла дверь. Пошла в дом.

— Вставай, Евдоким, — тихонько попросила она, пройдя в придел, где он занял кровать мальчишек. Те спали теперь на полатях.

Евдоким открыл глаза и уставился на Нюру немигающим, слепым взглядом. Нюре даже неловко стало.

— Баня поспела, говорю…

Будто и не сказано ничего, будто и нет над ним никого.

— Пойдем, Евдоким, я провожу тебя, — она дотронулась до его плеча. — Пропаришься как следует, чаю с медом напьешься, с перцовкой, и как рукой снимет с тебя хворь…

Пришлось поднять его силой и вести под руку.

— А вы, ребятишки, ставьте-ка тут самовар!

Идти надо было огородом вниз, к самой реке. Евдоким спотыкался на ямках еще не вспаханного огорода, выскальзывал из накинутого на плечи полушубка, и Нюре пришлось приобнять его, поддерживая.

В предбаннике он свалился на лавку, лег грудью себе на колени, тяжело и шумно дыша.

— Господи, что мне с тобой делать, ты ведь шевелиться-то не можешь, уж куда тебе париться! — взмолилась Нюра. — А пропариться тебе вот так надо!

Села рядом, бессильная предпринимать что-либо дальше.

В углу, на жердинке, висели веники. По ним легкими порывами прохаживался вороватый ветерок, и они, потревоженные, но не разбуженные, тихо-тихо шелестели.

— Ну вот что, Евдоким… Мудри не мудри, ничего не вымудришь. Некому тебя пропарить, коли я сама за это дело не возмусь. Уж не обессудь… Только погоди маленько, я за питьем сбегаю, не подумала сразу — сгоришь ты без питья…

Дома быстренько налила полную кринку кипяченой воды с медом, меду положила не жалеючи: пользительней будет! Примчалась в баню, поставила снадобье на окошко.

Завела больного в палящую сушь, раздела его, как маленького. Сама разделась до сорочки, окатила полок холодной водой, попробовала веник — хорош! Пожалела: эх, надо было сразу два замочить, сподручнее было бы!

Поддерживая, подталкивая, укладывая мосластое тело на полок, сперва жмурилась и отворачивалась от стыда, а потом, когда поддала двойного жару и принялась за работу, забыла обо всем, знай себе командовала:

— На правый бок повернись! Так! А теперь на спину! Так его! На левый бок! Вот! Терпи-и-и…

Сухой колючий пар опалял уши, раздирал грудь, выгонял пот из всех пор. Сорочка намертво прилипла к телу.

Евдоким сначала безучастно помалкивал, потом закряхтел все громче и громче, а чуть погодя и стоны вырвались из его оттаявшего нутра. И уже когда самой Нюре стало невмоготу, он взмахами руки попросил пощады.

— Погоди, лежи!

Нюра окатила пол горячей водой, попробовала — терпимо, стащила с полка скользкого, трепещущего Евдокима.

— Вот теперь отдыхай!

Евдоким, пластом распростершись на полу, что-то пробубнил просительно.

— Чего тебе?

— На улицу бы… — еле разобрала Нюра.

— Я те дам на улицу! На вот, пей! Больше пей, чтобы было чем потеть. Еще буду парить. Еще и еще, пока в глазах зеленый огонь не засветится! — И сама сунулась поближе к порогу, где из-под двери тянуло отрадной свежестью.

Евдоким пил долго и шумно, с мерным култыханьем в горле, и, когда оторвался от кринки, из его груди вырвался стон облегчения.

— Ну, как, идет пот?

— Пош… пошел…

— Ага-а-а! Плевали мы теперь на все! Нас голыми руками?

…Поднимались к дому, поддерживая друг дружку.

Солнце уже закатилось. Небо очистилось, ветер угомонился. Было тихо, свежо. Розовая, спокойная заря обещала добрую погоду на завтра.