Баня медленно наполнялась дымом. Он, опускаясь все ниже и ниже, нет-нет да переваливал через верхний косяк двери, показывая миру свой длинный и острый язык.

Нюра села на порожек лицом к огню. Зоянка устроилась в ногах, плотно вжалась головою в ее колени, и они замерли так, затихли надолго, залюбовавшись усердной, кропотливой работой огня.

— Он один будет мыться? — спросила Зоянка, запрокидываясь и заглядывая в Нюрино лицо.

— Мы же недавно мылись… А он тогда не смог.

— Он простыл немножко, ага?

— Простыл ли, притомился ли — неможется ему. Пропариться ему как следует надо, доченька.

— Ага! Выгнать хворь-то!

— Вот он у нас и повеселеет.

— Ага!

«Эк я тоже заладила с вами: все он да он!» — упрекнула сама себя Нюра, только теперь натолкнувшись на причину той неловкости, которую ей приходилось испытывать, заводя с Алешей и Зоей разговор об их отце: они никогда не знали его, верили Нюре на слово, но назвать отца отцом, тятей, папкой не могли — или не осмеливались, или не хотели. Нюру смущала еще вот эта их новая манера заглядывать в ее глаза при упоминании об отце, словно они боялись пропустить момент, когда решится их участь, их судьба.

— А мы, мамка, искупаемся, когда ты нам майки, трусики сошьешь, ага?

— Да вот никак не соберусь теперь…

— Бу-у-удет еще время! Правда, мамка? Все равно еще холодно! Будет посвободнее, и сошьешь!

— Сошью, сошью, доченька! Вот хорошо, что мы заговорили об этом… Отцу-то, как по-твоему, надо или не надо белья?

Девочка промолчала. Нюра приподняла ее с полу, посадила себе на колени и стиснула, прижала к себе податливое, доверчивое тельце.

— Мы с тобой ведь хозяйки! Нам доглядывать да доглядывать за нашими мужиками. Пойдем придумаем вашему папке какое-нибудь белье — баниться ведь ему скоро.

Зоя выгнулась и пристально, хмуро посмотрела Нюре в глаза.

— Чего ты, доченька?

— Он не наш! Он чужой!

— Будет тебе выдумывать-то!

— А почему ты сама все время говоришь: ваш, а не наш?!

Нюра насильно притянула к груди ее голову, а вот сказать что — не нашлась…

Дым валил в предбанник уже сплошным потоком, и приходилось сидеть на пороге, низко пригнувшись. Но это не помогало: слезились глаза, одолевал кашель.

— Пойдем, доченька, пойдем!

Нюра и раньше знала, теперь еще раз убедилась, перебрав сундук Корлыхановых: в нем не было ничего мужского, ни верхнего, ни нижнего. Может, Евдоким, уходя от Мани, предусмотрительно забрал с собою все свое, а может, оскорбленная жена промотала, прогуляла его добро вплоть до последней худой портянки, чтобы и духу не осталось от прошлого в ее доме.

Из сундука поднимался дух лежалого, бросового тряпья. Рядом стояла Зоянка и смотрела в его нутро большими недетскими глазами, тяжело вздыхала.

— Иди-ка, доченька, сбегай в баню, посмотри, как там. Подгреби головешки кучнее, подкинь еще пару полешек, поровнее, без сучков. И чуточку притвори дверь. Помнишь, как в прошлый раз мы с тобой делали?

Девочка неохотно пошла из чулана.

Плохо, плохо с бельем для тебя, Евдоким! Ну, с рубашкой еще так-сяк: хотя бы вот эта Манина кофточка ситцевая пойдет на первый случай. А с подштанниками как? Трусики, что ли, как ребятишкам, скроить? Скажем, вот из этой сатиновой юбчонки…

Нюре подумалось, что не мешало бы заглянуть в мамин сундук: там из отцовского что-нибудь сохранилось, но… Разве к матери подступишься с этим!

Ладно, ничего не случится, если и послужит юбчонка покойной Мани ее воскресшему мужу.

Защелкали ножницы, застрекотала швейная машина.

— Во, мамка, принесли! — бухнул Вова на стол небольшой глиняный горшочек.

— А вот еще! — с хитроватой улыбкой сказал Алеша и вытащил из-за пазухи бутылку с темно-рыжей жидкостью.

— Ой, батюшки! Это еще что такое?

— Перцовая настойка!

— Дедушка говорит!.. — с отчаянного крика начал Вова, сбился, запутался и смущенно заладил: — Дедушка сказал… дедушка говорит… он это… говорит…

Алеша выручил его:

— Дедушка говорит, шибко пользительная против всякой простуды!

— Ну, раз дедушка говорит, так оно и должно быть. — Нюра ототкнула пробку, принюхалась. — А-ах, так и охота простудиться!

Мальчишки дружно рассмеялись и потянулись носами к горлышку бутылки, заахали, пошли шататься по избе, изображая пьяных вдрызг.

— Ну, ладно, ладно, ребятки, — осторожно предупредила их Нюра. — Сбегайте-ка лучше в баню, там Зоянка, помогите ей дотопить и притворить.

— А это ты нам трусики шьешь? — спросил Вова.

— Нет, это… не вам.

Ребята поняли, тихо вышли из избы.

С печи слезла мать, как всегда, с надрывным кряхтением и пристаныванием. Нюра внутренне напряглась — в ожидании неприятных объяснений. Но мать молча вышла в сенки и вскоре вернулась с белым свертком под мышкой, молча положила его на стол.

Это была пара мужского белья из пестряди. Остро, пряно запахло хорошими травами…

Нюра посмотрела на мать.

— Может, подойдут, — сказала та, отводя глаза. — Отец-от не крупнее его был.