Дальше она и шагу не успела шагнуть: где-то невдалеке всхрапнула лошадь, послышалась стукотня колес…

«Неужели Яшка-Малашка возвращается?» — подумала Нюра и улыбнулась новому имени бригадира, пришедшему на ум так нечаянно.

Но нет, дорога впереди была тиха и пустынна. Кто-то пробирался снизу от села по меже, по давно заброшенной, заросшей бурьяном дороге. Кто-то чужой, должно быть, заблудился. Упрется в лес, а дальше куда? Нюра хотела уже окликнуть через все картофельное поле, но вдруг будто кто под бок ее толкнул: «Батюшки! Да это же за картошкой! Воры!»

Все последующее ей показалось игрой в прятки. Тот или те, кто приехал за картошкой, конечно, старались не шуметь, к тому же они теперь съехали с межи на мякоть поля. И Нюра пробиралась в темноте наобум, чутко прислушиваясь и держа лопату на весу и на отлете, чтобы случайно не звякнуть ею.

Столкнулись внезапно: выросла перед Нюрой лошадиная морда, зашумела на бурту солома, и на ее светлоте хорошо обозначились две согнутые фигуры.

— Кто что здесь делает?! — громко и четко спросила Нюра, чувствуя, как при этом у самой потянуло сквозняком по спине.

Один из тех упал и замер, второй подпрыгнул и заорал:

— Кто это?!

— Хозяйка.

— Я те вот дам сейчас «хозяйку»! — голос был незнакомый и грубый, властный — голос человека, привыкшего не только угрожать, но и приводить в исполнение свои угрозы.

«Вот ввязалась! — тоскливо подумалось Нюре. — Прихлопнут, уедут и — поминай как тебя звали!»

Но отступать было уже поздно и некуда.

Второй вор, припавший с перепугу к земле, теперь встал и зашептал что-то на ухо своему дружку. Тот, выслушав его, досадно крякнул и, вдруг ослепив Нюру светом карманного фонарика, скомандовал:

— Ты! Звеньевая или как тебя там! Иди сюда и читай — у нас распоряжение вашего председателя, Андрея Петровича: отпустить и так далее. Иди сюда! Тут все чисто! — Человек сунул под луч фонарика бумагу и затряс ею.

— Если все чисто… зачем же вы сюда ночью приехали?

— Дура! — фонарик погас. — Где же днем транспорт? Мне, думаешь, как разбойнику, охота трястись ночью по вашим полям и дорогам?

Хотя тот, второй, и прятался от света за спиною человека с начальственным голосом, Нюра узнала его: бывший счетовод Саввушка.

— Ты! Как тебя там… Иди сюда, помогай! Быстрее дело пойдет! Тебя тоже, наверное, ждут дома!

— Ждут не дождутся. Только дело так не пойдет.

— То есть?!

— То и есть: не дам я вам ни одной картошечки!

— А ты, как тебя там, ты знаешь, для кого эта картошка?

— А по мне хоть для самого господа бога. Вы мне дайте накладную, оформленную по всем правилам, мы поедем с вами к весам и отгрузим, сколько положено.

— «Господа бо-о-ога! По всем пра-а-авилам! Сколько поло-о-ожено!» — взахлеб, прямо-таки давясь от ненависти, передразнил человек и распорядился: — Давай грузиться! Ну ее к… эту бабу!

— Не смей, Савватей Игнатьевич! — приказала Нюра.

— Плевать на нее! Действуем!

Разоблаченный, опознанный, Саввушка вдруг осмелел и в обычной своей дурашливой манере объявил:

— Э-э, нет, товарищи! В таком случае — я в стороне! Я ведь, кстати сказать, только кучером нанимался.

— Что-о-о?! Ну и пошел вон!

— Ой! — вскрикнул Саввушка, падая, и хохотнул: — Слава богу, кто-то загодя соломки постелил!

Человек пошел в обход телеги, страшно матерясь и нагромождая угрозу на угрозу. Когда он приблизился к Нюре, она спросила как можно спокойнее:

— Драться будем?

— Я те вот нашлепаю сейчас по заднице!

— Ну и худо вам! Если уж бить меня, так сразу до смерти, иначе — оклемаюсь, доползу, докажу.

Человек клокотал, исходил злобой, но решиться на что-то так и не посмел. Приостыв, бросил:

— Поехали в ваше правление! Я научу вас уважать порядки…