Был тихий, теплый пасмурный день. На картошку навалились чуть ли не всем колхозом, и на поле было тесно, шумно, весело. Наметанным глазом Нюра еще с утра определила: к вечеру сделается вся работа. Самой ей сегодня не приходилось брать лопату в руки. С утра все распределяла работников, то и дело прибывающих с других участков, потом пришлось отгружать, пропускать картофель через весы — отправлять в город большой обоз. Затем подошла пора принимать делянки. Так пролетел день.

В сумерках ровно светились ряды буртов, укрытых свежей соломой, дымки дотлевающих костров. Небо и перед закатом не очистилось от обложившей его плотной, ровной октябрьской хмури, и теперь на землю быстро навалилась глухая, сырая темень. Стояла та странная неколебимая тишина, которая обычно на день-два выпадает в середине осени, перед тем как загудеть ей морозами и обложиться снегом.

С пригорка еще доносились голоса женщин, ушедших с поля последними, радостно переговаривающихся: покончено с картошкой — считай, что улажено с полевыми работами! Но вот и эти звуки затихли, соскользнув в долину. Нюра пошла по полю вдоль буртов: все ли надежно укрыты? Все оказалось прибранным по-хозяйски. Она постояла на дальней меже, вслушиваясь в ватную тишину вечера, и повернула обратно. Только сейчас Нюра почувствовала, до чего устала, ощутила голодную пустоту в животе. Дали растаяли в темноте, и казалось, что не будет конца этой рыхлой черноте под ногами.

Вдруг впереди что-то замельтешило, захрапело. Нюра не успела сообразить, что это такое, как ее сердце уже забилось в горячей и стремительной благодарности, рвущейся навстречу тому, кто за нею приехал. Пусть хоть бы кто.

Вот так-то чаще всего и решаются судьбы человеческие!

— Не ждала? — спросил Яша Малов, выпрыгивая из ходка и спеша к Нюре. — А я за тобой приехал!

— Яша! — только и сказала Нюра.

Малов осторожно, не сомневаясь, обнял ее, притянул к себе и уверился:

— Ждала! — И сразу заторопился, засуетился, обдавая ее сивушным духом, полез целоваться, напирая грудью, затеснил ее к бурту, к соломе.

Нюра не запомнила, как это у нее получилось, ей показалось, что она только руки свои высвободила, но Малов почему-то ойкнул, отпрянул от нее, упал в темноту, загремел там ящиком.

— Ты чего?! — взбеленился он, торопливо вскакивая на ноги и бросаясь к Нюре. А она подняла выпавшую было из рук лопату, взяла ее на изготовку и спокойно предупредила:

— Не подходи. Искалечу.

Подействовало.

Шумно и зло дыша, Яша внимательно всматривался в Нюру сквозь темень. Немного погодя вдруг обмяк и хохотнул:

— Фердамт нохмаль! Как ловко меня сковырнула!

Зашуршал бумагой, загремел табакеркой.

— Ловка драться-то! Только беспощадна шибко!

— Поддайся тебе, так и мне пощады не будет.

— Ха-хо! Это уж как пить дать!

Огонек зажигалки осветил снизу острые широкие скулы его, черненькие, глубоко посаженные глаза, внимательно и все еще остро целящиеся. Огонек зажигалки потух, и стало совсем непроглядно темно. Было слышно, как бригадир садится на ящик, устраивая его поустойчивее на изрытой, неровной земле, а потом засветился земляникой конец цигарки.

— Зря ты эдак-то, Нюра! — примирительно упрекнул Яша. — И я, понимаешь, с бухты-барахты полез… Но ты — зря. Так недолго и человека искалечить.

Жеребец Самсон, неразличимый в черноте ночи, осторожно напомнил о себе: проскрипел сбруей, тяжело, со стоном вздохнул.

— Слов особых я не знаю, а дело такое, Нюра: я только о тебе и думаю. Больше ждать я не могу, ферштейн… Я решил так: в мой новый дом, как говорится, войдешь хозяйкой ты, Нюра… Ну, златых гор я не нагреб, конечно, но…

Нагоревший конец цигарки обрушился, наверное, прямо в рукав курильщика: он зачертыхался, принялся шумно и суетливо отряхиваться. Возился с этим долго, однако не забыл, на чем остановился:

— Но, думаю, для разгона нам с тобой хватит. Учти, у меня рука легкая… У меня… Я…

И пошел, и пошел: «у меня, я, у меня, я!». Скромненько намекнул на то, сколько барахла привез. Как уже окончательно и бесповоротно решенное, выкладывал свои намерения на ближайшее будущее, на несколько удаленное и на самое отдаленное.

— Чего молчишь? — спохватился наконец Малов.

— А что я скажу? У тебя все уже обмозговано.

— Да как иначе! С бухты-барахты с этим делом ничего не выгорит. Я, может, уже полгода, помнишь, с того самого дня, — только о тебе и думаю!

— А мне начхать на это! — взорвалась Нюра. — Понимаешь, начхать, если ты без меня все решил! Я человек… Не вещь и не корова. И ты должен, обязан спросить меня. Вот спроси-ка, спроси, — может, я с тобой и на одной улице жить не захочу, а ты мне толкуешь о теплом, уютном стойле, что приготовил для меня в своем хлеву, мол, как заведу, так и стой смирнехонько!

— Ты чего? Ты чего это? Чем я тебя обидел? Это сейчас, что ли, что обнял? Так, может, я испытывал тебя!

— Ой, да я совсем не об этом! — устало вздохнула Нюра и оперлась руками и подбородком о черенок лопаты. — При чем тут обида!

— Не знаю, какого… тебе еще надо! — просто и буднично выматерился Малов.

— Не притворяйся. Знаешь, — спокойно возразила Нюра. — Жеребец, и тот сначала к морде кобыльей лезет, а ты сразу к хвосту. Вот и получаешь копытом по рылу. Айн, цвай, драю-то и нету.

— Ах, ты во-о-он как-ка-а-ая! — воспрянул злым духом Малов и, запустив цигарку черт-те знает куда, пошел на Нюру.

— А ты-ы-ы дума-а-ал?! — передразнила она.

— Ну вот что, девка! — угрожающе понизил голос Малов, остановившись совсем близко. — Таких мы много видели, которые любят цену себе набивать. А уж я тебе устрою! Ты у меня завтра же взревешь, понимаешь, запросишь пощады! Меня многие видели, как я ехал сюда, ферштеен?.. И кто поверит, что мы сегодня тут с тобой только разговорчиками занимались? Стоит мне только сболтнуть…

— Дава-а-ай, дава-а-ай! — рассмеялась Нюра. — Да-ва-а-ай, Яша! Эх ты…

Хотела уже повернуться и уйти — вспомнила прежнего Яшу Малова, того, весеннего.

— Вот что, Яша, ты выбрось дурь из головы, тебе это не к лицу. Женись. Нынче же. А то и вправду изварначишься. Варю Токманцеву вон возьми. Она уж давно сохнет по тебе. Хорошая девка…

Малов покаянно вздохнул:

— Эх-х, слушай, Нюра! Ты сдурела, ей-богу! Конечно, я тут сморозил кое-что, понимаешь… Но это — с обиды. Да и хлебнул уже маленько… Конечно, может, я и не так подошел к тебе. Но это — сдуру! Ей-богу, понимаешь! Все-таки у меня что-то есть к тебе. К тебе! Только я не умею сказать…

Между делом он опять задымил.

— Я, Нюра, хочу красиво и ладно жить… У меня, может, свой пятилетний план. Я хочу пожить так, как мне хочется. И я имею на это право, полное фронтовое право. Нет, я в кусты не заползу, но положенную мне радость, не греши, отдай! Положено — даешь!

«Да, от тебя не уйдет!» — подумала Нюра, вспомнив, как Малов утвердился на должности бригадира, сославшись на то, что он был призван в армию именно из бригадиров. И сняли с должности старательного, хорошо справлявшегося человека, фронтовика же.

— Что-то не пойму я тебя, Яша… Ну пусть все это так, но я-то, я-то здесь при чем?

— То есть как?! — удивился и Малов, резко отнял от лица распаленную цигарку. — Без тебя я… зачем я? Все, что положено мне по праву, я возьму, вырву, выдеру с корнем! А вот ты…

Нюра рассмеялась — думала, что только для себя, но ее смех услышал и Яша Малов, забеспокоился:

— Чего опять? Ну, чего ты?!

— Да ничего, Яша, ничего. Смешно немножко. Значит, чтобы ты мог свободно хапать, я должна выйти за тебя замуж? Не-е-ет, милый женишок, не надейся и не жди! Как по-немецки «до свиданья»?

— Иссохнешь! — выкрикнул Малов.

— Пусть! — засмеялась Нюра.

— Вся молодость пролетит!

— А с тобой съякшаюсь — так при мне останется?

— Спохватишься!

Самсон, с ходу огретый нагайкой, обиженно всхрапнул и понес ходок сильными рывками. Нюра представила себе, как при этом должна мотаться голова Яшки Малова, и невольно улыбнулась. И тут же взяла ее такая обида, что глаза зарезало.

Дорога в такую глухую темень показалась непреодолимо трудной: Нюра едва выбралась на перевал. Здесь остановилась передохнуть.

Внизу, в глубоком провале долины, чуть осветленном легким ровным туманом, кое-где, редко-редко, мерцали огоньки коптилок в домах. Где-то в середине села играла гармонь. Временами ее переборы доносились наверх с такой ясностью, с такой чистотой лада и задушевностью звуков, что сжималось и замирало сердце. Больно, невыносимо больно было смотреть на родное село вот так, сверху, из темноты ночи, и угадывать его только по двум-трем огонькам да тоскливым всхлипам одинокой гармошки.

«Ты еще разревись у меня! — пригрозила сама себе Нюра и удивилась: — Что же это со мной…»