— Спасибо, деда! — сказала Нюра, выходя из-за стола, а хозяйку опять никак не назвала, только посмотрела ей в глаза, горячо и признательно, и, зардевшись, прошептала: — Спасибо…

— На здоровье! — в один голос ответили ей, ответили торопливо и, похоже, тоже с немалым смущением.

— Ну, а ты чего молчком потянулся из-за стола? — с деланной строгостью остановил прадед своего шустрого потомка, положив ему на голову широкую, костлявую ладонь. — Что надо говорить-то, отгостившись?

— Скажи спасибо, сынок! — всполошилась Нюра. — Скажи: спасибо, деда, спасибо, баба!

Мальчонка сжался, вскинул на своего наставника отчаянный взгляд. Потом оглядел всех настороженно и все же чуточку плутовато: не разыгрывают ли его взрослые? Мгновенно, с одного взгляда понял, что дело серьезно, и неумело, трудно повторил нужные слова благодарности.

— На здоровье, на здоровье, милок! — радовался дед Степан. — Расти богатырем, да не разбойником! Сразу видать, не бывал в гостях-то, — сказал он Нюре.

— Правда, Нюра! — подхватила Степанова мать. — Вы почаще навещайте нас. А уж ему-то и вовсе каждый день можно бы здесь бывать!

Бабушка ловко оторвала от пола и вскинула к потолку пробегавшего мимо внучонка. С маху же прижала его к груди, крепко и звучно поцеловала.

— Придешь к нам завтра, а, Вовик?

Мальчонка, алый от смущения и радости, сопел и неуклюже пытался оттолкнуться, вырваться из непривычных объятий, избавиться от непривычных ласк. Когда его поставили на пол, он со всех ног кинулся к матери, с головой спрятался в ее коленях.

— Приходите, приходите! — настойчиво приглашала бабушка за воротами, куда она вышла, провожая их. — Свои ведь…

Дед Степан с Вовой ушли впереди, держась за руки и оживленно рассуждая о чем-то. Женщины постояли, помолчали, чувствуя, что просто так расстаться им нельзя.

— Ты прости меня, Нюра, — тихо и тоскливо выговаривала Степанова мать и отводила взгляд в сторону, прикрывала ладонью заслезившиеся глаза. — Давно мне надо было… Спасибо тебе, что ждешь Степку… Все хотела сказать, да…

«Вот сейчас, вот сейчас скажет… — лихорадочно соображала Нюра. — Вот сейчас скажет обязательно…»

— Ты прости меня, Нюра, — повторила Степанова мать, — нам бы давно, давно надо быть вместе, вместе держаться. И вам бы с сыном было легче, и нам бы. Приходите, приходите всегда! Без стеснения!

Нюра благодарно кивала в ответ и, думая о своей матери, не могла вымолвить: «Сами-то нас навещайте!»

— А сына не удерживай, пусть ходит к нам, когда ему вздумается. Спасибо вот дедушке: затащил его сегодня! Увидел, говорит, и не мог оставить. Привел домой, сколько ревел над ним… И я, глядя на него, на Вовку… Чуть ли не напугали его!

Они обе, породненные Степаном, старались не называть его имени, не заговаривать даже о нем, хотя в это время только он один стоял неотступно у них в сердцах. Словно они каждая в отдельности поклялись одной клятвой и теперь, сойдясь вместе, согласны говорить о чем угодно, но не о заветном: ведь они и так отлично понимают друг дружку!

— Сначала я не верила тебе, Нюра, — говорила мать, ласково и внимательно всматриваясь в невестку. — Скажу правду: замухрышкой я запомнила тебя. Да, видать, Степан мой зорче оказался: ты сейчас вон с каждым днем все пуще хорошеешь… Строго бережешь себя, не даешь в обиду сына…

Нюра спрятала лицо в ладони.

— К чему я это говорю? Сынишка твой — все могут обмануться, только не я, милая, — сынишка твой — наша кровь. Как глянула я на него сегодня, так меня и пронзило: наш, наш! Наш! Плоть и кровь!

Свекровь тронула Нюру за плечо.

— Иди, Нюра, — сказала глухо. — Прости меня, дуру!

На прощание они коротко и крепко поцеловались.

— Жди, Нюра, жди! Бог с вами, как там у вас было, пусть впредь будет только хорошо! Спасибо тебе!

Глухо хлопнула калитка.

Нюра вслепую, просто по старой памяти, зашагала по дороге на плотину: из глаз обильно лились тихие, облегчающие душу слезы.

Старого и малого она нашла уже внутри мельницы, оживленно разговаривающих. Дед из хитроумно зарешеченной колоды, в которой неумолчно журчала проточная вода, вылавливал сачком судорожно бьющихся окуней и сбрасывал их в берестяной туесок.

— Ага-а-а, еще один попался! — возглашал старый.

— Ага-а-а, еще один попался! — торжествовал малый.

Увидев Нюру, дед смутился, а малыш пустился в бахвальство:

— Мы рыбу ловим, мама, мы рыбу ловим!

Дед Степан плотно вдавил крышку и подал Нюре тяжелый, подрагивающий от одурелой рыбьей суеты туесок.

— Вот, — сказал он, пряча глаза, — уху ли сварите, зажарите, можбыть…

— Спасибо, деда!

— Спасибо, деда! — с удовольствием выкрикнул сын хорошо выученные им сегодня слова благодарности.

Вдруг дед ссутулился, качнулся в темный угол, и оттуда донеслись глухие, стонущие от усилия сдержать рыдания.

И от того самого предчувствия, что сегодня с утра изводило Нюру, в ее груди опять вздулся тугой горячий узел, перехватив дыхание, смертной тоской стиснув сердце.