— Мама пришла! — было первое, что она услышала в доме.

За столом сидели мать Степана, Нюрин сынишка и дед Степан. Они обедали. В избе остро пахло ухой.

Нюра успела лишь принять пристальный и понимающий взгляд Степановой матери, но ответить на него не успела: в глазах у нее помутилось. Не дожидаясь приглашения, она села на лавку у порога, зажала голову руками и тихо, облегченно заплакала: значит, ничего худого еще не случилось, коль такое застолье здесь…

В избе стало тихо.

Пока дед Степан не спохватился:

— Ну, бабы, хватит вам! Размокропогодились! Небо-то ясное вроде будто бы…

— Мама пришла! — повторил мальчонка, вспомнив, что с этим его заявлением еще никто не согласился.

— Точно! — подтвердил слова правнука дед. — Твоя мама пришла. Айда зови ее к обеду — к столу, сказать-то.

— Мама, айда к столу! — с рьяным усердием повторил малыш, а взрослые рассмеялись.

Свекровь — как ее еще назовешь! — подошла к Нюре, подняла ее с лавки, подвела к умывальнику, подала полотенце, усадила за стол, села рядом и только тут деловито спросила:

— Не ела? Пообедай-ка давай с нами.

— Мы рыбу едим! — похвалился сын, привалившись головою к плечу матери и внимательно заглядывая ей в лицо.

— Уху, скажи! — поправил его дед Степан.

— Уху!

Дед Степан вылавливал из чашки окуня и узловатыми, негнущимися пальцами отделял от костей белое слоистое мясо, подкладывая его своему правнуку, с усмешкой приговаривал:

— Потихоньку ешь. Сам из чашки не бери. Окунь, он — колючий. Живо поперек горла встанет, негодник.

Вова, согласный, часто-часто кивал, набивал себе рот и старательно прожевывал, обливаясь, прихлебывал щербу.

— Ты не полной ложкой черпай, а только вот с эстоль, — опять наставлял его дед, но так необидно, ласково и внушительно, что правнук тотчас же схватывал внушаемое.

Дед Степан, как всегда, был острижен наголо. На его лице топорщились только бесцветные брови да седые, аккуратно подправленные усы. Широкие костлявые плечи обтягивала неизменная солдатская гимнастерка, застегнутая на все пуговицы. И, благодаря всему этому, он походил на ветерана-вояку тех былинных времен, когда солдатская служба была уделом всей человеческой жизни.

— Нынче окунь прет — чисто кто гонит его из воды! — промолвил дед Степан, встретившись взглядом с Нюрой. — Сегодня утром враз три пуда вывалил кладовщику! А всего и не помню, сколько отвез нынче на склад. Уж председатель велел повременить с отловом: пусть, говорит, вымечется лучше. И то.

— Деда! — торопливо, похоже, с очень важным вступил мальчонка. — А… а…

Маленький мудрец сбился, забыл, что хотел сообщить, беспомощно зашлепал губами.

— Ты ешь, милок, ешь! — подсказал ему старший. — Здоровей будешь!

И малыш с радостью внял совету первого в своей жизни наставника — опять приналег на еду.

— Ты, Нюра, все в поле? — спросила Степанова мать.

— Все в поле, — сказала Нюра и почувствовала, как отрывисто, чуть ли не грубо это у нее получилось. И все оттого, что она не добавила столь важного в беседе со старшими обращения. Она не знала, как назвать ее, Степанову мать.

— Ты бы перешла к нам на огороды. Все полегче.

— Да нет… — И опять эта заминка! — Мне уж от картошки не отвязаться…

— Тяжело ведь! — вздохнула Степанова мать.

— Нелегко. Да что поделаешь…

— Мужики скоро вернутся, — сказал дед Степан и тут же потревожил хозяйку: — Давай нам, Маша, чайку, что ли.

Чай пили с сотовым медом, оставшимся после пчел, после зимовки. Вова, учась есть его, вызубривал и название:

— М-мод!

— Мед! — коротко отрубал дед.

— М-ми-ед! — тянул правнук, заглядывая учителю в однозубый рот.

— Мед! — выстреливал тот, щуря смеющиеся глаза.

— Мед! — попал наконец в точку усердный ученик и зачастил: — Мед, мед, мед!

— Ешь давай! Богатырем вырастешь!

Перезимовавшие соты были темными, почти коричневыми. Резко обозначались, усохши, провалившись, все ячейки. Мед уже не пахнул так, как пахнет в июле, в день первой откачки. Аромат его отстоялся и стал тонким-тонким.

И Нюре вдруг вспомнился тот вечер, когда она вошла в амбар, чтобы разбудить Степана.

…Дверь оказалась незапертой. Она не скрипнула. Вроде бы вздохнула только. Открывшаяся теплая темнота пахнула коноплей, дегтем, мышами и еще чем-то древним-древним…

Вот это древнее-древнее, как догадалась теперь Нюра, и было запахом ссохшихся сотов, отстоявшегося меда, побуревшего воска.

— Я ведь к чему, — вступила снова Степанова мать, разливая по чашкам душистый, настоянный на какой-то славной траве чай. — Сын-то у тебя без присмотра растет. Не дело вроде бы эдак-то.

Она помолчала, с застывшим взглядом сдувая с блюдечка змеящиеся струйки пара. Тоскливо вздохнула:

— О-ох, да и самой-то, самой! На картошке, я знаю, хребет трещит ведь! Надолго ли тебя хватит?

И опять Нюра перенеслась чуть ли не в четырехлетнюю даль времени — к милому в амбар.

…Пришла мать, осведомилась, здесь ли Степан, и где-то в изголовье, кажется, на сундук, поставила что-то горячо и вкусно пахнущее. Степан привстал навстречу матери, одной рукой натягивая одеяло на подругу. Нюра поймала эту руку и приложила к тому месту, где сумасшедше колотилось ее сердце.

— Поешь, сынок, — слышалось в темноте, — поешь и поспи. Не ходи уж сегодня больше никуда, отдохни ради бога!

— Поеди-и-им! — сказал Степан с напором. — Поспи-и-им!

— Вот-вот! — поощрила довольная мать и ушла…

И ничего она не знала, и в голову ей не могло прийти, что сын ее тогда в амбаре был не один!

Их медовая неделя пролетела незамеченной не только для матери, но и для сельских глазасто-языкастых сплетниц. И никто не слышал, что сказал он Нюре, уходя на войну. Когда Нюра родила, вот уж было хлопот на долю «сарафанного радио»! Но то, что она не стыдилась ни своей девичьей беременности, ни незамужнего материнства и смело, с достоинством называла отца ребенка, сразу сбивало людей со злословья, заставляло добросердечно допытываться, знает ли сам Степан, что у него уже есть сын, велел ли дожидаться его…

Но ни разу за эти годы к ней не подошла Степанова мать. И Нюра теперь не знала, как ей величать бабушку своего сына. Просто «мамой» или же «тетей Машей»?

И зачем она сама здесь? Что же все-таки случилось?