Мужиков долго не было.

«Замерзнут ведь! Простынут — потные вышли!» — забеспокоилась Нюра, доставая из чулана самовар. Им не пользовались, пожалуй, с самого начала войны, и он весь позеленел — с тоски по доброму застолью. Вскоре он, протертый и промытый, с довольным урчанием принял воду, засветил всеми окошечками, как сказочный дворец, в который вернулись расколдованные хозяева.

Нюра уложила сына, накинула на плечи ватник и вышла из избы.

Поднявшись выше ворот, луна заливала половину двора холодным, мертвящим светом. В лица мужчин, расположившихся на бревнах под навесом, она светила в упор, и лица казались меловыми, а усы Ивана Филипповича и повязка на глазу Жени — одинаково черными.

— Вы не сожгите мне двор, табакуры!

— Нет, Аннушка, мы не сожжем у тебя двор, — очень серьезно ответил Иван Филиппович. — Уж чему-чему, а курить научила нас война.

Нюра села между ними: справа — Иван Филиппович, слева — Женя.

— А все-таки — какая была жизнь до войны! Бывало, уйдешь в тайгу, мать честная, на неделю, на две — и знаешь, ничего с тобой не случится, и дома все в порядке. — Иван Филиппович зашарил по карманам и тут же оставил это дело, успокоился долгим, затаенным вздохом. Мужики, должно быть, давно накурились: от них несло крепчайшим табачным духом.

— Я самовар поставила, гости дорогие…

— Самовар?! Это хорош-ш-шо! — оживился старший сержант.

— Что-то заскучали вы у меня!

— Глядючи на такую луну, волк взвоет. — Иван Филиппович осторожно сполз с бревен. — Пойду, коли так, заварю крутенького чаю.

— Ой, а у меня нет заварки!

— Это-то у нас есть. Настоящий грузинский… Где там у тебя чайничек, Аннушка?

— В залавке, Иван Филиппович! Ну, шкафчик такой там, в закутке перед печью.