Иван Филиппович, войдя в избу, сразу же засучил рукава, вымыл руки, оттеснил от очага Нюру, сам взялся за стряпню. Попутно он взял в словесную осаду Нюрину мать, притаившуюся на печи и не пожелавшую спуститься к людям, и успевал делать сразу два дела — и ужин готовить, и человека просвещать:

— Как, говоришь, зовут-то? Агашей? Хорошо. А что вот болеешь — плохо! Если не секрет, чем болеешь? Ага! К этому я тебе вот что скажу…

И так далее — складно, с чувством, с добросердечным вниманием к человеку.

Слепышев-Чистяков также с ходу умылся и подсел к столу, бегло, привычно проверил, как держится на глазу повязка, как там с волосами. Затем расстелил на столе чистую белую тряпочку и в один миг, как фокусник, разбросал по частям свой пистолет. Тонкие длинные пальцы его двигались быстро, но не суетливо и, насколько могла понять Нюра, все делали с первого раза безошибочно.

Нюра сходила в сенки, намыла таз картошки и пришла чистить ее к столу, к свету. Она и сама знала свое дело неплохо — руки работали, а глаза неотрывно следили за тем, что умеют и могут другие. Офицер поднял голову.

— Ты извини, Аннушка, что я с этим тут разложился…

— Да ничего, ничего, что вы!

— Оружие любит, чтобы за ним ухаживали.

— Эх, сейчас бы ружьишко под мышку и — айда шароварить по лесу! — отвлекся от своих дел Иван Филиппович. — Скорей бы закончить войну к чертовой матери да поохотиться! Аннушка! Где у тебя сковородка? Спасибо. Так вот, Агаша, то, что я тебе советую, это самое верное средство, точно! Я помню, у нас в деревне…

Иван Филиппович вернулся к толкованию материных болезней. Нюра и Слепышев-Чистяков остались опять наедине и с подчеркнутым усердием принялись всяк за свое. Немного погодя она удивленно посмотрела на него: старший лейтенант сопел… Сопел, как самый распоследний мальчишка, который наконец-то добрался до своего любимого дела.

«А ведь ты нисколечко и не старше меня!» — обрадовалась вдруг Нюра, вглядываясь в разрумянившееся лицо гостя, и нахмурилась: «Как же тебе досталось, коль ты так посуровел в свои двадцать — двадцать два!»

Офицер уже собрал пистолет и подкидывал его на ладони, присматриваясь, не обнаружится ли где пылинка. Как у всех окривевших людей, взгляд его был пронзителен, как бы хищен. Только это и суровило его лицо. А так даже его светлый чуб по-мальчишески взъерошился и воинственно целился вперед.

— Где же у тебя сынишка, которым хвасталась? — спросил он, вспомнив о Нюре и вскинув на нее острый взгляд.

— Да умаялся, видать. Спит. — Нюра прикусила губу.

— Мне что-то все еще не верится: есть ли он у тебя? Уж слишком ты для этого молода… — Слепышев-Чистяков тоже пригасил улыбку и не дал ей возразить: — Хочешь подержать в руках эту дуру?

Нюра тщательно, досуха вытерла руки. Дрогнуло и похолодело внутри, когда на ее широко раскрытые ладони лег хитромудро сплетенный узел вороненой стали и потянул руки вниз.

— И это все для человека? — тихо спросила Нюра, так и не осмелившись взять оружие за рукоятку.

— Собственно, не «для», а против человека. Против человека это все, — сказал офицер и освободил Нюрины руки от пугающей ее тяжести. Прежде чем загнать на место обойму, он показал ее открытый конец, где тупо поблескивала пуля. — Вот она, сама личинка смерти.

— Такая маленькая?!

— Маленькая! — Старший лейтенант спрятал пистолет в кобуру, принялся убирать со стола. — Не такая уж маленькая, когда попадает в человека… А вообще-то принято считать: девять граммов…

— Так мало надо человеку?!

— Н-ну-у! — засмеялся офицер и мазнул по лицу чистой тыльной стороной ладони. — Человеку мно-о-ого надо! На меня, например, он потратил целый снаряд, а я — живой! А ведь я еще не считал те, что взрывались в десятках шагов, сколько пуль взвывало, пролетая мимо меня. Ведь все это моя доля тоже.

У печки присвистнул Иван Филиппович:

— Фью-ить! Тут со счета собьешься! А ту пулю, тот осколок, которые долбанут тебя насмерть, ты и не услышишь. И дай бог солдату именно такую смерть! Агаша! Извиняюсь, что имя божье всуе поминаю. Аннушка, давай твою картошку!

— После войны, — задумчиво уставился старший лейтенант на тусклый язычок пламени в лампе без стекла, — после войны специалисты подсчитают, сколько металла израсходовано на каждого убитого. Это будет солидная цифра — в тоннах, пожалуй.

— Это точно! — торопливо откликнулся Иван Филиппович. — Аннушка, луку!

Нюра кинулась было помогать ему, но где там:

— Аннушка, отойди!

Нюра со смехом отступилась от самозваной кухарки и нашла себе новые хлопоты. Достала припрятанное ламповое стекло, протерла его так, что оно превратилось в невидимку. И засияло в избе!

Достала со дна сундука сохранившуюся бог знает с каких времен толстую вышитую скатерть, плеснула ею по столешнице, и еще светлее стало в избе.

— Да зачем это, Аннушка, лишнее! — запротестовал старший лейтенант, а сам отодвинулся подальше от стола. Он снова вымыл руки, причесался и, оставшись без дела, видно было, чувствовал себя неловко, одиноко, как слишком рано заявившийся гость.

— Почему лишнее? Праздник ведь! — засмеялась Нюра и пошла доставать вилки-ложки и всякую такую посуду, выставляемую в деревне на стол по большим праздникам.

Под конец она спустилась в голбец, наложила там полную миску ядреных соленых огурцов, попискивающих под вилкой и остро пахнущих укропом и вишенником. Пошла наверх…

Вдруг будто кто-то толкнул ее в спину…

Эх, была не была!

Ощупью пробралась в нужный угол…

За три дня до войны это было. Нюра решила привести Степана к себе в гости — в час, когда мать уйдет по своим богомольным делам, и загодя припасла пол-литра водки, бутылку красного вина. Того и другого — на всякий случай: Нюра еще никогда не принимала гостей и потому не знала, одна ли водка идет в таких случаях или и вино еще понадобится. Но Степан не соблазнился возможностью выпить: «Да ну ее к богу в рай!» — отмахнулся он и счастливо привлек к себе Нюру…

Она ощупью выбрала бутылку с водкой, а другую опять сунула в угол за столб, присыпала землей.

«Что ты делаешь?!» — словно опять кто-то щелкнул ее по затылку, когда она уже ступила на лесенку.

«Лишь бы вернулся! — отчаянно возразила Нюра. — Лишь бы вернулся! Ведь не водка же его ждет! Я, я его жду!»

— Н-ну-у-у! — безнадежно махнул рукой старший лейтенант, когда она поставила на стол эту заветную бутылку, Иван Филиппович только крякнул. И Нюра рассмеялась, заметив, какими выразительными взглядами они обменялись.

— Ты знаешь, Аннушка, — обиженно замотал головой старший лейтенант, — ты знаешь, сколько стоит сейчас пол-литра водки на базаре?

— Ничего не знаю! И знать мне не надо: она куплена еще до войны, за шесть рублей с чем-то. Да случая все не было.

Теперь ей пришлось доставать и рюмки.

Иван Филиппович проворно подскочил к столу, взял бутылку и сквозь поблескивающую толщу жидкости стал что-то вычитывать на обратной стороне этикетки.

— Верно, — сказал он и пошевелил усами, словно разжевывая прочитанное, понюхал сургуч на горлышке. — Выпущена до войны. Однако…

С тем же проворством он кинулся к вещмешку, из которого давеча уже доставал банки с консервами, и осторожно извлек что-то, завернутое в рябое солдатское полотенце:

— Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! — заторопился он под конец и бухнул на стол вторую, свою, бутылку водки… В избе стало тихо-тихо. Все смотрели, как играет зелеными искрами потревоженная в бутылках жидкость. Сверкали в надпечной темноте и глаза матери.

— Агаша! Что за праздник сегодня по церковному календарю?

Мать невнятно, недовольно пробубнила что-то, но Иван Филиппович каким-то чудом все же уразумел, что она сказала, и подхватил:

— Да я к тому, Агаша, говорю, чтоб нас не обвинили; церковного календаря придерживаетесь, безбожники! Пить-то мы, конечно, по своему календарю будем. Айда с нами! Я на стол подаю!

Мертвый бы ожил, учуяв запахи, что волной поднялись к потолку, когда повар поставил на стол большую сковороду жаренной на свиной тушенке, с луком, картошки, тарелку рыбных консервов, другую — с нарезанным тонкими пластинками салом.

Под ловкими руками Ивана Филипповича огурцы разложились торцами аккуратных кружочков, и кирпичик казенного хлеба расчленился в два ряда ровненьких ломтиков.

— Чего еще вам надо?! — спросил он голосом озорноватого чудотворца и широким взмахом рук как бы придвинул Нюру и своего командира к столу, обернулся к печи: — Агаша!

— Мама, айда с нами!

— Нет…

Пир начали втроем.

Тост был безмолвный. Только пристально, без улыбки, посмотрели друг другу в глаза.

— Что же ты? — в один голос всполошились военные, залпом осушив свои рюмки и увидев нетронутую Нюрину.

— Да я…

Она еще никогда в жизни не выпивала, но изрядно насмотрелась на пьяных, которые несли всякую околесицу и куражились, и потому наивно думала, что вино на каждого оказывает именно такое действие. Ей бы не хотелось нести сегодня околесицу…

— Аннушка, первую пьют обязательно! — мягко, но так, что у Нюры не осталось никакого желания возражать ему, сказал Иван Филиппович и легонько тронул ее за плечо.

Ох, и встряхнуло же белый свет!

Мужчины весело рассмеялись и с двух сторон взялись колотить по Нюриной спине.

— Огурчиком, огурчиком закуси! — советовал Иван Филиппович. — Отшибает сразу!

И пошла работа за столом!

Интересно было наблюдать за мужчинами. Нюра ожидала, что они, подвыпив, начнут делиться своими фронтовыми переживаниями. Не случилось этого. Иван Филиппович всякий разговор искусно переводил в колею охотничьих побасенок и показал себя весьма словоохотливым, открыто и беззастенчиво привирающим рассказчиком. Он с каждой новой рюмкой все молодел и веселел: отбрось его усы, забудь о седине в волосах — чем не добрый молодец!

Его командир же, наоборот, пьянея, делался все молчаливее, медлительнее и не ел, а поклевывал. С каждой новой рюмкой кровь не приливала, а отливала от его лица, и прямо-таки зловещим становился блеск единственного глаза.

Нюре хотелось остановить Ивана Филипповича и попросить рассказать, как живет там, на фронте, человек. Она уже подняла руку, но вдруг поймала на себе пронзительный взгляд старшего лейтенанта, нет, не пронзительный, а — добрый, ласковый, улыбчивый. И не на себе, а…

В дверях придела, протирая кулаками глаза, стоял ее сынишка. Он был в одной коротенькой рубашоночке и в святом своем неведении спокойно светил голым животом и всем остальным, что дала ему природа как мужской особи.

— О! Нашего полку прибыло! — прищелкнул пальцами Иван Филиппович. — Милости просим с нами откушать!

Нюра кинулась к сыну, закрыла его собой, понесла одевать, умывать.

— Ну, давай знакомиться! — предложил малышу Иван Филиппович, когда они за столом очутились рядышком. — Дядей Ваней меня зовут. А тебя?

Малыш вскинул на него большие черные глаза и смотрел так долго, что смутил и такого веселого дядю.

— Скажи: Вова! — подсказала Нюра.

— Вова, — послушно, без всякого выражения повторил сын.

— Очень приятно! А этого дядю зовут дядей Женей!

Нюра и старший лейтенант при этом почему-то посмотрели друг на друга и улыбнулись, словно это их знакомили.

«Вон как ласково зовут тебя!» — подумала Нюра.

Заметно повеселел и «дядя Женя», кивнул и пошел к вещмешку. Долго копался там, пришел и положил перед Вовкой три ослепительно белых, игрушечно-аккуратных кубика сахара. Покраснел отчего-то, долго не мог поднять глаз.

А малыш, не отнимая ото рта ложку, покосился на кубики и свободной рукой, одним пальчиком, потрогал их, передвинул с места на место и оставил в покое, как игрушки, которыми лучше всего заняться после еды. Все одобрили малыша за такую сообразительность: правильно, сладкое потом.

Но к сладкому не притронулся он и насытившись. Он просто принялся играть в кубики, как до него играли, играют и будут играть все малыши мира.

— Ты, Вова, ешь сахар-то, ешь. Им не играют, это — на-ка! — вмешался Иван Филиппович.

— А он у меня еще не знает, что такое сахар! — рассмеялась Нюра. — Он его и в глаза не видел.

Что-то произошло за столом… Нюра обеспокоенно посмотрела на мужчин и увидела, как они сверлят друг друга глазами. Через долгое-долгое время они заговорили, почему-то понизив друг друга в званиях:

— Ты понимаешь, сержант?

— Да, лейтенант!

— Что это вы, мужики?! — неуверенно хохотнула Нюра. — Какая же тут диковина? Родился в войну… Да ведь и не он один, поди-ка, такой на свете в эту пору!

Теперь они оба уставились на нее.

— Дело не в этом. Ты понимаешь, Аннушка… — начал было Женя, но вдруг его лицо перекосилось, как от боли. — У-у-у, подлюки! Бить нас некому!

Он рванул ворот гимнастерки. Опомнился чуточку, посидел с закрытыми глазами. Успокаивающе помахал рукой и быстро вышел.

— Что случилось-то, Иван Филиппович?!

Тот вздохнул убито, уныло покачал головой:

— Ты знаешь, сколько сахару мы отвалили спекулянтам за эту несчастную бутылку водки? В прорву высыпали сахар… А тут… дети еще… Это… Ах, какие мы…

— Да вы что, ей-богу, мужики!

Иван Филиппович выбрался из-за стола и тоже заспешил на улицу. С порога бросил:

— Пойти перекурить это дело…

В избе стало тихо. Нескоро очнулась Нюра и заторопила мать:

— Мама, айда слезай, поужинай — остынет ведь все!

Та с кряхтеньем и пристаныванием засобиралась вниз.

Вова продолжал есть сосредоточенно и деловито, не снимая левую руку с кубиков сахара.