25 июля 1811 г. на корабле «Стандарт» в Вальпараисо прибыл человек, сыгравший решающую роль в достижении Чили независимости и ставший центральной фигурой политической жизни в последующие три года. Его имя было Хосе Мигель Каррера. Он вернулся на родину после длительного отсутствия, имея за плечами опыт европейской политики и войны с Наполеоном. Он воевал в Испании и даже был награжден медалью за битву при Талавере. Для Чили того времени он был военным героем и авторитетным политиком с европейским опытом.
Хосе Мигель Каррера родился 16 октября 1786 г. в семье знатного землевладельца. Его отец Игнасио Каррера был уважаемым гражданином, принадлежал к креольской аристократии. Игнасио Каррера был членом первой хунты Чили, созданной 18 сентября 1810 г. В молодости Хосе Мигель был неугомонным и активным юношей, стремившимся к серьезным и значительным делам, которых не находил в сонной жизни колониального Сантьяго. В 20 лет он был вынужден покинуть родной дом, так как против него было заведено дело за неподобающее поведение и безобразия, чинимые в городе. Каррера уехал в Лиму, где, как надеялись родители, он должен был постигать науку торговли у своего дяди, известного купца. Однако бесчинства и непокорность молодого человека переполнили чашу терпения родственника. Дядя был вынужден прибегнуть к помощи властей, чтобы как-то усмирить юношу. Его приписали к военному судну, которое должно было стать местом его временного заключения с соответствующей военной дисциплиной. Однако Хосе Мигель подружился с моряками, которые должны были его охранять и воспитывать, и они только потакали его неуемному характеру. Хосе Мигель решил посвятить себя дальним странствиям и попросил отправить его в Европу. В результате в 1806 г. он отплыл в Испанию, где, по мнению отца, должен был стать торговцем, работая в одном из купеческих домов Кадиса.
С нашествием Наполеона в 1808 г. Хосе Мигель Каррера записался в ополчение. За год войны он участвовал в 13 битвах с французами, в том числе и в катастрофическом для испанцев сражении при Оканье, где был ранен. К этому времени он уже дослужился до звания кавалерийского капитана ополчения. Оправившегося от ран, в 1810 г. его зачислили старшим сержантом (первое офицерское звание в регулярной армии) в Галисийский гусарский полк. Вскоре в Испанию пришли известия о революционных событиях в Чили. Ни минуты не раздумывая, Хосе Мигель решил вернуться на родину. Ссылаясь на якобы тяжелое состояние здоровья отца, он испросил разрешение уехать в Чили.
Регентство не поверило в причину просьбы Карреры и в апреле 1811 г. арестовало его, подозревая в симпатиях к хунте в Чили. Однако, ничего не найдя при обысках и ничего не добившись на допросах, через 9 дней его выпустили. Более того, ему разрешили вернуться в Чили, сохранив все привилегии офицера и право носить военную форму, что было очень престижно и важно для Хосе Мигеля. Позднее выяснилось, что за Карреру хлопотали депутаты, представлявшие Чили в Кадисских кортесах. 17 апреля Каррера отплыл в Чили и через три месяца ступил на родную землю[244].
Хосе Мигель сразу же включился в бурные политические события в Чили. Как он писал в своем дневнике, его брат Хуан Хосе (командир гренадеров) рассказал ему о готовящейся революции против консервативного конгресса. Восстание было намечено на 28 июля. Хосе Мигелю не понравился этот план, и он убедил брата воздержаться от действий[245]. Так и произошло, восстание не началось из-за отсутствия Х.Х. Карреры.
Прибыв в Сантьяго 11 августа, Хосе Мигель познакомился с заговорщиками-радикалами. Как он утверждал, всем руководил аргентинец Альварес Хонте. По оценке Карреры, никто бы не смог оказать сопротивления в случае выступления радикалов. Он попросил заговорщиков собрать подписи всех недовольных, чтобы понять, какой поддержкой в обществе пользуются радикалы[246]. После ухода радикалов из конгресса заговор возглавил сам Хосе Мигель, его ближайшими сподвижниками были его братья Хуан Хосе и Луис.
4 сентября 1811 г. на центральной площади Сантьяго, щеголяя на лошади, появился Хосе Мигель Каррера, отвлекая своими конными маневрами охрану конгресса, а потом прибывшие гренадеры Хуана Хосе изолировали её. Вскоре подоспел с артиллерией другой его брат Луис Каррера. Армия была полностью под контролем братьев Каррера[247]. В конгрессе шли обычные заседания. Хуан Маккенна (ярый враг Карреры) так описывал события того дня: «После подхода войск на площади на великолепной лошади в полном блестящем гусарском облачении появился Хосе Мигель, сопровождаемый восторженными приветствиями прогуливавшихся дам. За ним шли члены группы Хуана Хосе [заговорщики — А.Щ.], именовавшие себя Суверенным народом. Войдя в зал заседаний конгресса, он вызвал ужасную панику среди заседавших, которые знали, что Хосе Мигель способен на всё»[248].
Хосе Мигель предъявил конгрессу список требований, якобы от народа. В этом документе говорилось об удовлетворении старых претензий радикалов к числу депутатов от Сантьяго — их следовало сократить до шести, о создании новой хунты из 5 человек с большими полномочиями, а также об увольнении тех служащих и депутатов, что вызывали недоверие патриотов. Хосе Мигель хотел провести чистку конгресса. Он потребовал вывести из состава депутатов лидеров кабильдо Сантьяго, в том числе Инфанте, Эйсагирре, Овалье, Порталеса. Это были ключевые фигуры как во время смещения Карраско, так и при создании первой хунты 18 сентября 1810 г. Также Каррера потребовал сократить до двух депутатов представительство от Консепсьона, так как считал этот город оплотом монархистов, хотя там в тот момент господствовал Росас и радикалы. Депутаты быстро сдались и приняли условия Карреры, отстояв только А. Эйсагирре, влиятельнейшего деятеля кабильдо и Консуладо, крупного торговца Сантьяго[249].
Каррера продиктовал конгрессу состав новой хунты, в которую вошли помимо умеренных также Х.М. Росас, X. Маккенна, Г. Марин. Секретарем хунты был избран М. Салас. Председатели должны были меняться каждые 15 дней. Депутаты приняли все документы, представленные Каррерой, так как их не выпускали из зала даже для отправления естественных нужд. Некоторые депутаты были лишены своих мест и даже сосланы в свои поместья. На их место поставили участников заговора. После событий 4 сентября во многих местах были проведены повторные выборы, которые на этот раз дали победу радикалам. Они стали руководящей силой в конгрессе. Большинство же умеренных, устрашенных военной силой, просто подчинилось радикалам[250]. Сам Каррера остался без какого-либо поста, но ни у кого не было сомнений, что именно он теперь являлся ключевой фигурой чилийской политики. Его братья были военными командирами, они фактически контролировали армию, что обеспечивало доминирование их семьи в политике. Правда, так не думали члены клана Ларраинов-Салас (или просто Ларраинов).[251] Они рассчитывали манипулировать самым сильным в Чили человеком, Хосе Мигелем Каррерой.
После сентябрьских событий курс на автономию и усиление национального правительства не подлежал ревизии. Надежды испанской партии на скорое возвращение старого правления с помощью конгресса испарились. Последующие постановления конгресса свидетельствовали о реформистской направленности нового правительства.
10 сентября в Сантьяго состоялась торжественная месса во благодарение за успех революции. Священник Т. Сильва произнес проповедь, в которой говорил, что клятва верности Фердинанду VII условна, и если он не вернется на трон, то народ волен избрать то правительство, которое сочтет нужным[252]. Надо сказать, что в 1811 г. мало кто сомневался в том, что Наполеон не отпустит Фердинанда VII, если тот вообще ещё жив.
Конгресс сразу же начал реформы. Своим постановлением он узаконил создание Верховного суда, пришедшего на смену Аудиенсии[253]. Хунта приняла ряд антиклерикальных мер. Были отменены так называемые «приходские сборы» за свадьбы, похороны, крестины и т. д., что стало сильным ударом по церкви. Затем хунта заявила, что если священник не поклянется в верности «новой системе»[254], он не может быть избран депутатом. Так хунта хотела избавиться от реакционных священников в конгрессе. Более того, хунта пригрозила наказанием тем священникам, кто будет публично критиковать правительство. Отныне приносившие свой «дар» церкви при посвящении в монахи не могли его оставить монастырю навечно, после их смерти «дар» возвращался законным наследникам. Это подрывало материальные основы жизни монастырей. 24 сентября фактически была отменена Инквизиция, уже объявленная вне закона в Испании решением Кортесов. Конгресс формально отказался отправлять чилийцев, арестованных по делам веры, в Лиму[255].
14 сентября появился декрет об изгнании тех испанцев, кто выражал недовольство новой системой. Для усиления обороноспособности Чили хунта объявила всеобщую воинскую повинность, что было радикальным изменением в обществе, не знавшем доселе такой меры, превращавшей бывших подданных в полноправных граждан[256].
И сентября 1811 г. по предложению М. Саласа Конгресс принял, а 15 сентября хунта подтвердила исторический акт о «свободе чрева» и запрете на ввоз негров-рабов в Чили[257]. Все родившиеся у рабов в Чили дети становились свободными[258]. После принятия этого закона хунта обратилась к неграм-рабам, объясняя, почему не объявили полную отмену рабства: «Рабы! Вы прекрасная, но несчастная часть человечества, были перевезены на наших кораблях из Африки. Ваше будущее — это свобода. Чили — первая страна в Испанской Америке, которая провозгласила это естественное право быть свободным. Будьте благодарны этому. Пока у вас нет ни средств, ни профессии для самостоятельной жизни. Посему вы сможете быть не столько свободными, сколько бездомными бродягами. Вы увидите, как новые принципы смягчат вашу жизнь, превратят ваше положение из печального рабства в положение опекаемых детей»[259]. В следующие дни радикалы Рохас, Овалье, Ирисарри и другие добровольно освободили всех своих рабов.
30 сентября хунта отменила некоторые налоги, в частности, на экспорт. Конгресс хотел пойти дальше и вовсе сократить все налоги и сборы, но по здравому размышлению не стал этого делать, опасаясь оставить казну пустой. Кроме того, табачная монополия уже не давала дохода, так как Лима не присылала табак на продажу, а производить его в Чили было запрещено. Тогда конгресс разрешил сроком на 2 года выращивание местного табака, но при сохранении государственной монополии его продажи[260]. Для упорядочения налогов и в целом хозяйственной жизни хунта распорядилась провести перепись, что и было сделано, дав в руки историков бесценный материал о состоянии страны в эти ключевые для её истории годы.
Самыми важными стали политические реформы. Отношения с Испанией были прерваны. В Чили более не получали почты, не присылались декреты и распоряжения Регентства и Кортесов. С 24 сентября 1810 г. официальным писарям запрещалось составлять жалобы и прошения на прежний манер, с употреблением колониальных титулов, обращений, упоминанием высших властей метрополии. Хунта распорядилась создать комиссию для разработки проекта конституции. В неё вошли X. Эганья, М. Салас, X. Ларраин, А. Виаль, Х.Х. Эчеверрия. Было принято постановление, что после возвращения на трон Фердинанда VII Чили, хотя и останется в составе монархии, но сохранит собственную конституцию, которую ещё предстояло принять[261]. Речь шла о фактической независимости в рамках конфедерации, которой должна была стать Испанская империя.
Для баланса влияния и разрешения возможных конфликтов между двумя провинциями, Сантьяго и Консепсьоном, было решено создать ещё одну провинцию, Кокимбо, с представительством в хунте. Каррера предложил своё понимание демократии. В своей прокламации после переворота он критиковал старую систему выборов, когда в них участвовали только граждане по приглашению кабильдо: «Часто выборы проходили по приглашениям, лишая права голоса других, таких же достойных этого граждан». «Отныне, — заявлял он, — все граждане могут в любой день собраться на площади и потребовать решения тех или иных проблем прямым волеизъявлением»[262]. Это было своеобразное восприятие форм демократии древнегреческих полисов с полномочным народным собранием. Эти предложения Карреры станут аргументом для тех, кто будет считать его сумасбродным анархистом. С 11 октября все заседания конгресса были открыты для посещения публики.
В конце председательства каждого главы хунты должен был публиковаться отчет о деятельности конгресса, а народ получал право «критиковать их, следить за исполнением законов или же подавать заявления и протесты, как то свойственно любому свободному и доброму правлению»[263]. Хунта запретила практику продажи должностей в кабильдо и стала сама назначать на вакантные места, но последнее было объявлено временной мерой до установления новой системы и принятия конституции.
Главной проблемой для хунты были братья Каррера. Правительство предложило Хосе Мигелю пост губернатора вновь образованной провинции Кокимбо, но он отказался. Хотя главной силой Каррера были их друзья и приверженцы среди офицеров, постепенно вокруг них стали группироваться недовольные правлением хунты и засильем клана Ларраинов. Особенно много недовольных было среди умеренных и «сарацинов», которые рассчитывали, что как офицер, воевавший в Испании, Хосе Мигель восстановит старый режим господства метрополии. Слухи о роялизме Карреры были столь сильны, что его брат Хуан Хосе был вынужден заверить конгресс, что готов сражаться за новую систему до последней капли крови. Сам Хосе Мигель считал себя истинным и единственным выразителем воли простого народа, который он все больше противопоставлял аристократической верхушке, правившей в Чили. Власть тогда ассоциировалась со всемогущим семейством Ларраинов[264], да и сам Каррера во многом действовал по их воле. Чистка конгресса, удаление Инфанте и Овалье, которые противились Ларраинам, были продиктованы Каррере этим кланом.
15 ноября 1811 г. в Сантьяго произошел второй переворот Карреры. Было совершенно неясно, против кого он направлен. Растерялись все, и «сарацины», и радикалы, и умеренные. При поддержке войск Каррера потребовал созыва народной ассамблеи всех жителей, но не по приглашениям, как это было при Кабильдо абьерто, а всех желающих горожан без различия классов и состояний. Сам Хосе Мигель в своем дневнике дает несколько иную трактовку начала переворота: сначала восстали военные-артиллеристы, конгресс пытался убедить их отступить, но безуспешно. Тогда простой народ попросил Хосе Мигеля «защитить его права», что тот и сделал[265].
Каррера создал Военную хунту, которая вела переговоры с конгрессом. Ни радикалы, ни умеренные (к нему были посланы М. Салас и X. Эганья) не смогли убедить его отказаться от созыва ассамблеи. Никто не понимал, для чего Каррера хотел созвать народное собрание. Революционеры выдвинули ультиматум конгрессу: либо через 15 минут депутаты примут решение о созыве ассамблеи, либо они применят силу. После этого конгресс сдался и созвал народную ассамблею. Была создана комиссия из друзей и родственников Карреры, чтобы составить список требований народа.
Эти известия с энтузиазмом восприняли «сарацины», уверенные, что Каррера хочет восстановить старый режим. Однако на площади появились гренадеры Хуана Хосе Карреры, который заявил о верности новой системе. Они же не пустили «сарацинов» на ассамблею, которая собралась 16 ноября. Народная ассамблея назначила новое правительство. Сделано это было под диктовку Хосе Мигеля. В новой хунте были представлены все провинции: Х.М. Росас от Консепсьона, Хосе Мигель Каррера от Сантьяго, Г. Марин от Кокимбо. Отсутствовавшего Росаса временно заменял О’Хиггинс. Чтобы показать свою умеренность, хунта отменила все высылки политических деятелей, происшедшие после 4 сентября. Формально и фактически власть в новой хунте была в руках Хосе Мигеля. Могущество Ларраинов было поколеблено[266]. Под их руководством оставался только конгресс.
Вся история Войны за независимость и последующего становления национального государства связана с борьбой олигархических кланов, а чаще всего с соглашениями между ними. Оказавшийся в Чили в те годы американец Самюэль Джонстон писал в своих письмах: «Партия патриотов разделена на разные группы. Между сторонниками Карреры и Ларраинов существует такой антагонизм, а их вражда столь сильна, что трудно сказать, кто ненавидит друг друга сильнее: они друг друга, или патриоты роялистов»[267].
В течение всей Войны за независимость мы постоянно встречаем одни и те же фамилии, политические союзы носят отпечаток сговора между кланами, семействами аристократии, составлявшими местную элиту. Этот факт, с одной стороны, обеспечивал определенную стабильность общественного развития, а с другой, ставил политику в зависимость от личных взаимоотношений[268]. Каррера и Ларраины были главными действующими лицами этого этапа Войны на независимость. Как писал о них историк Б. Викунья Маккенна, Каррера и Ларраины — это гвельфы и гиббелины чилийской революции[269].
Ларраины представляли партию радикалов и автономистов. Хоакин Ларраин был председателем конгресса, его зять Х.Э. Росалес с 4 сентября стал членом хунты, X. Маккенна (также родственник Ларраинов) был губернатором Вальпараисо, суд возглавлял Ф.А. Перес из того же семейства, даже Росас был их дальним родственником, Диего Ларраин и Антонио Хосе де Ирисарри (женат на племяннице Хоакина Ларраина) занимали другие важные посты, Висенте Ларраин был рехидором кабильдо. Однажды во время ничего не значащей беседы с Хосе Мигелем Каррерой Хоакин Ларраин высокомерно заявил, что его семья контролирует все, а он президент конгресса. На что раздраженный Каррера ответил, что страну контролирует тот, кто «президент штыков, а не конгресса»[270]. Отношения были испорчены, и война объявлена. Через некоторое время Каррера совершил переворот.
На этом Каррера не успокоился. 28 ноября он приказал арестовать И человек, в том числе X. Маккенну, Х.Г. Аргомедо и М. Ларраина. Он обвинил их в заговоре и попытке убить его[271]. Никто в это не верил, и члены хунты О’Хиггинс и Г. Марин высказали своё недовольство лживыми обвинениями в адрес видных деятелей патриотического движения. Депутаты конгресса также не поверили Хосе Мигелю и создали комиссию для расследования дела. Всё это вызвало ярость Карреры. В своем дневнике в этот день он записал, что помимо этих заговорщиков надо разогнать конгресс, ставший убежищем для убийц из клана Ларраинов, который он с ненавистью стал именовать Оттоманским домом[272].
На следующий день произошёл другой инцидент в конгрессе, принявшем секретное решение поручить трем братьям Каррера назначение депутата от Чили в Кадисские кортесы. Конгресс делал ставку на сохранение связей с метрополией, но не хотел делать это публично, чтобы не давать повода «сарацинам» перейти в наступление и требовать отмены антииспанских мер. Однако депутаты от Чильяна, убежденные роялисты, воспротивились решению конгресса не выбирать представителей Чили в испанские Кортесы, что вызвало гнев Карреры против всего конгресса[273]. Хосе Мигель к этому времени уже принял решение распустить конгресс.
2 декабря 1811 г. Каррера лаконично записал в своем дневнике: «Я вывел войска и потребовал прекратить заседания конгресса!»[274] Этот третий переворот окончательно сконцентрировал всю власть в руках братьев Каррера. Была установлена диктатура. Х.М. Каррера заявил, что следует объединить исполнительную и судебную власть, которая до этого контролировалась Ларраинами. Диктатура Карреры исключала из системы новой власти могущественные группы и кланы, что рано или поздно должно было привести к серьезным внутренним конфликтам, способным разрушить хрупкое здание новой государственности. В конце концов это стало одной из предпосылок поражения всего движения, начатого 18 сентября 1810 г.
4 декабря Каррера выпустил пространный манифест, объяснявший его действия. Он заявлял, что хочет разрушить летаргический сон лидеров государства, тормозящих движение страны на пути к свободе. Он признавал, что на данном этапе развития большинство жителей Чили необразованны и не знают, что такое политическая деятельность. В этих обстоятельствах, чтобы прервать агонию прежнего режима, войска по воле народа осуществили революцию. Каррера взял власть в свои руки временно перед лицом опасности, исходящей от вице-короля в Лиме, и лишь до того, как «придет время, когда будет построено величественное и прочное здание абсолютной независимости». Каррера заявлял, что его личность и есть гарантия того, чтобы воля народа найдет своё выражение в деятельности его правительства.
Современники отмечали, что, несмотря на установление военной диктатуры, Каррера пользовался большой народной поддержкой[275]. Американский путешественник-коммерсант С.Б. Джонстон в своих письмах из Чили в 1812 г. писал: «Каррера осуществили революцию, которая принесла благоприятные плоды для страны. Каррера, хотя и узурпаторы, не были простыми деспотами. Власть они захватили силой, но стремились завоевать любовь народа… Каррера воздерживался от нарушения прав народа и приложил все свои силы к принятию мер, которые соответствовали интересам страны»[276]. Три года спустя, подводя итоги правления патриотов в Чили, тот же Джонстон отмечал, что Каррера пришли к власти, когда все чилийское общество было разделено на кланы и партии, враждовавшие друг с другом, в то время как Чили могла одержать победу над Испанией лишь, будучи сплоченной и единой. Более того, «Каррера обладали чувством справедливости и уважения к правам народа, и смогли внушить это понимание всем партиям… В результате народ восстал из самого унизительного рабства, в котором пребывал многие века»[277].
Глава правительства хотел выглядеть народным вождем. В появившейся на следующий день после переворота 15 ноября анонимной листовке, написанной противниками Карреры, иронически писалось: «Народ Чили, тебя призывает Конгресс избрать своих представителей: писари, чиновники, ходатаи, бродяги и лоботрясы, дряхлые старики и бывшие арестанты, бедняки и тщеславны, сегодня ваш час, приходите к 9 утра в Кабильдо, которое вас назовет добрыми патриотами… Благородные! Графы, маркизы, майораты, добропорядочные горожане! Оставайтесь в своих домах… и готовьтесь к страданиям от тирании!»[278]. Оппозиция Каррере исходила в основном от тех аристократических семей, которые вместе с Ларраинами оказались отстраненными от власти. Простой же народ относился к Каррере с любовью, всячески поддерживая его.
Диктатура Карреры представляла собой этап военного цезаризма в политической жизни Чили в период становления национального государства. Это был новый и важный элемент в системе власти. Прежде всего, цезаризм прерывал старую традицию легитимации новой власти через религиозное освещение права.
Диктатура Карреры возникла в момент вакуума власти, возникшего после изгнания из Конгресса умеренных и прихода Ларраинов. Легитимность власти в таком традиционном сословном обществе, как чилийское времен колонии, имела огромное значение. В глазах народа только законная и богоугодная власть имела право на существование и представительство суверенитета самого народа. Каррера разрушал эту систему легитимности и преемственности. Легитимность регионального представительства, которую олицетворял Конгресс, была утрачена в сентябре, когда оттуда был изгнан ряд депутатов, представителей провинций.
После мятежа Фигероа, успешно подавленного ополчением, военные стали самыми влиятельными лицами в чилийской политике. У военных лидеров, вождей ополчения был авторитет, во много раз превосходивший влияние гражданских лиц, в том числе и депутатов конгресса. Военные были представителями широких слоев населения, служивших в ополчении, состоявшем в основном из ремесленников и крестьян и руководимом видными горожанами, представленными в кабильдо напрямую или через систему кумовства и семейных связей. Таким образом, военные фактически представляли весь народ. Легитимация военной власти Карреры обладала новыми свойствами, она имела республиканские и либеральные основы. В этом смысле диктатура Карреры формировала иной тип власти, основанный на республиканско-либеральных, а не на традиционных легитимистских принципах. Отсюда апелляция напрямую к народу, к открытым собраниям горожан, а не к корпорациям, сословиям и Кабильдо абьерто. Современный чилийский историк А. Джоселин-Хольт не без основания сравнивает Карреру как тип политика с молодыми революционными генералами Французской революции[279].
Военное и политическое лидерство Карреры было бесспорным. Его поддержал не только народ, но и большая часть местной элиты, так как в военной мощи увидели гарантию противостояния реакционным, абсолютистским силам испанцев и вице-короля Абаскаля, вооруженного конфликта с которым чилийцы всерьез опасались.
Со всевластием Карреры не были готовы мирится другие лидеры патриотов. После 2 декабря О’Хиггинс самоустранился от участия в хунте и уехал в Консепсьон. 15 декабря от него пришло прошение об отставке. Ему последовал другой член хунты Г. Марин. На следующий день Каррера назначил на их места Х.Н. Серду и Х.Х. Альдунате. Последний отказался, но это не смутило Карреру, который собирался править единолично[280]. В феврале 1812 г. комиссия, созданная для расследования заговора против Карреры, ставшего непосредственным поводом для переворота, без какого-либо сопротивления со стороны правителя оправдала всех подозреваемых. Всех арестованных освободили, но выслали в их поместья, удалив из столицы противников диктатуры.
После переворота Каррера приступил к созданию новых вооруженных сил, за что враги стали называть его Наполеоном. 28 декабря Каррера издал приказ о создании «Великой национальной гвардии», то есть всеобщего гражданского ополчения[281]. Он считал, что все мужчины, граждане Чили, должны были стать солдатами ополчения, заменив, таким образом, старые регулярные или, как их называли, «ветеранские» части. Креольское ополчение существовало и до этой реформы, но участие в нем определялось имущественными возможностями граждан. В Чили из-за постоянного противостояния с арауканами на юге была самая высокая в Америке милитаризация населения. К 1810 г. регулярные войска составляли 2358 человек, а ополчение — 26 639, то есть в сумме по 36 военных на одну тысячу населения[282].
Консолидировав власть в столице, Каррера должен был обратить свои взоры на главную проблему — провинцию Консепсьон и её безусловного каудильо Хуана Мартинеса де Росаса. После отъезда из Сантьяго Росас встретил в Консепсьоне радушный прием. В этой южной, пограничной с арауканами провинции было много военных. Именно на них рассчитывал Росас в своих планах. Военным губернатором провинции был П.Х. Бенавенте, который поддержал Росаса в его противостоянии хунте и конгрессу в Сантьяго. Они составили заговор, и 2 сентября 1811 г. горожане Консепсьона потребовали от властей созыва Кабильдо абьерто.
Во время этих событий в Консепсьоне образовалась «народная» партия францисканского священника Антонио де Ориуэла, из-под пера которого вышел уникальный документ, свидетельствовавший о народном, «плебейском» участии в политике тех лет. Ориуэла был поклонником новых идей, проповедовал идеи равенства в духе Французской революции. По мнению историка М. Сегалла, Ориуэла был знаком с книгами Руссо, текстами Марата и утописта-эгалитария Ф. Буонаротти. В Консепсьоне ремесленники принимали активное участие во всех событиях Войны за независимость[283]. Именно среди них нашла поддержку проповедь Ориуэлы.
Ориуэла был союзником радикалов, но выступал с якобинских революционных позиций. Тогда, в сентябре 1811 г. он выпустил воззвание к народу Чили, в котором говорил от имени ремесленников, шахтеров и крестьян. В нем говорилось: «Несчастные ремесленники, вынужденные ежедневно бороться за свой хлеб, крестьяне, отдающие свой труд и жизнь за своих господ и умирающие от голода при невозделанных землях, где им запрещают выращивать табак, лен и другие культуры, несчастные шахтеры, похороненные под землей ради алчности европейцев, аристократия отняла у вас власть, которую она якобы получила во имя народа… Знать в Сантьяго присвоила себе власть, ту власть, которую раньше признавали лишь за народом… Никогда не забывайте, что различия в званиях и классах были выдуманы тиранами. Я обращаюсь к вам, несчастные, кого называют низким народом. Помните: пока вы обливаетесь потом в трудах в ваших мастерских… эти господа графы, маркизы и прочие спят на чистых простынях и мягких перинах, которые им дает ваш тяжелый труд. Проснитесь же и потребуйте вернуть ваши узурпированные права»[284]. Это был подлинно революционный документ, подтверждающий наличие народных основ Войны за независимость.
Проблема народного участия в Войне за независимость всегда находилась в центре внимания историков. Никто не отрицает непосредственного участия простого народа, плебса, в военных действиях с обеих сторон. Однако армии как роялистов, так и патриотов формировались принудительно, чаще всего помещики ставили под свои знамена подчиненных им крестьян[285], а в городах патрициат мобилизовывал в армию ремесленников и работных людей, зависимых или связанных с ними системой кумовства (patronazgo) или религиозных братств, то есть использовались традиционные формы мобилизации. Руководящие позиции принадлежали креольской верхушке.
На разных этапах войны за независимость то креолы, то роялисты пользовались большей или меньшей поддержкой плебейских слоев населения. Еще в 1810 г. при свержении Карраско одним из упреков в его адрес была популярность среди простого народа. Лидеры креолов обвиняли его в разжигании ненависти плебса в отношении «благородных граждан». Среди рабов даже бытовала уверенность, что губернатор хочет дать им свободу[286], чему препятствуют их хозяева, богатые креолы. В 1810 г. сторонники хунты всерьез боялись народных выступлений в поддержку «старого режима»[287].
Вместе с тем, сам ход политических изменений, перипетии войны, часто имевшей характеристики гражданской, разрушали старые поведенческие нормы и стереотипы подчинения традиционного типа. Только по принуждению победа в Войне за независимость была бы невозможна. Именно на полях сражения формировалось национальное сознание чилийцев как отдельного, самостоятельного народа[288]. Появлялись народные герои, каудильо из низов, за которыми шли большие массы людей. Как писал С. Джонстон, у патриотов существовали отряды ополченцев-метисов, которые обладали привилегией самостоятельно избирать командиров из числа своих. Для Джонстона это было проявлением свободы 289 и равенства цветных[289].
Появлялись и политические деятели из образованных креолов, выражавшие прогрессивные чаяния простого народа. В Чили такими деятелями впоследствии стали Мануэль Родригес и священник Ориуэла из Консепсьона. Эта плебейская, якобинская тенденция в Чили не получила большого развития, но проявляла себя как на различных этапах как Войны за независимость, так и в первые десятилетия существования республики.
Консепсьон был менее развитой провинцией Чили, где еще были сильны патриархальные отношения и в деревне, и в городе. Влияние простого народа было сильнее, а местная аристократия как по богатству, так и по регалиям уступала столичной. Слабым было и торговое сословие. Эти обстоятельства, а также бедность и зависимость от ресурсов центрального правительства заставляли креольскую верхушку Консепсьона искать опору среди «низкого народа». В Консепсьоне на этом этапе Войны за независимость народное, «плебейское» течение революции освобождения нашло свое самое законченное проявление, менее или вовсе незаметное в Сантьяго. По мнению чилийского историка Габриэля Саласара, в Консепсьоне преобладала «коммунальная линия» революции освобождения, то есть децентрализованная демократия, представленная местными кабильдо. Именно в «коммунальной демократии» этот историк видит зарождение будущего либерального федерализма в Чили[290].
5 сентября 1811 г. на кабильдо в Консепсьоне собралось около 180 человек, которые обсудили причины ухода радикалов из конгресса и проблему числа депутатов от Сантьяго. Руководил собранием Росас. В результате были избраны новые депутаты в конгресс и, самое главное, создана Исполнительная хунта Консепсьона во главе с Росасом. Ориуэла, представлявший народные низы Консепсьона был избран одним из новых депутатов от этой провинции в конгресс. Все города юга признали новую хунту[291]. Таким образом, Консепсьон создал своё независимое от Сантьяго правительство на время, пока не будет урегулирована проблема представительства провинций в конгрессе. Отказ от повиновения столице был чреват гражданской войной.
Кабильдо абьерто Консепсьона, представлявшее массу народа города, приняло решение об аннулировании всех депутатских мест в самом кабильдо, выставляемых по испанской традиции на аукцион. С этого момента депутаты (рехидоры) кабильдо должны были избираться. Позднее эта мера была принята и в Сантьяго. На тот момент Консепсьон был самым революционным городом в Чили.
Когда в Консепсьоне стало известно о перевороте, совершенном Каррерой в сентябре 1811 г., и о победе радикалов, это мало что изменило. Последующие события показали Росасу, что в Сантьяго установлена военная диктатура, которую он назвал «преторианской». Росас заявлял, что предпочитает разорвать отношения с Сантьяго и перейти под юрисдикцию Буэнос-Айреса.
После декабрьского переворота в Сантьяго хунта Консепсьона выпустила обращение к чилийцам, в котором оправдывала действия военных в сентябре, но категорически отказывалась признать узурпацию ими власти в последующие месяцы. Южане настаивали на праве провинций участвовать в принятии решений в центре: «В столице, наверное, думают, что жители провинций — это люди без прав, что они должны слепо повиноваться капризам и амбициям, межпартийным дрязгам. Ошибаетесь, народы уже умеют думать и 292 оценивать эти поступки…»[292].
Росас не признал перемен в Сантьяго, и Каррера стал осуществлять военные приготовления на случай гражданской войны. Когда О’Хиггинс представил прошение об отставке и заявил о своем возвращении в Консепсьон, Каррера попросил его стать посредником в переговорах с Росасом. Он хотел найти компромисс, чтобы избежать войны. Между тем, войска Сантьяго сконцентрировались в Тальке на границе между двумя провинциями. Командующим войсками был назначен престарелый Игнасио Каррера, человек, мало сведущий в военных делах. Военные приготовления были крайне непопулярны. Во-первых, никто не хотел войны. Во-вторых, призыв в ополчение пришелся на весну и начало лета в южном полушарии, время полевых работ, что вызвало большой 293 ропот среди крестьян и землевладельцев[293].
27 декабря 1811 г. О’Хиггинс прибыл в Консепсьон. Он оказался в двусмысленной ситуации. С одной стороны, О’Хиггинс был союзником Росаса и сам был родом с юга. С другой, он прибыл с поручением столичного правительства добиться мира с мятежной провинцией. В результате переговоров О’Хиггинса 12 января 1812 г. между Росасом и властями в Сантьяго в лице того же О’Хиггинса был подписан договор об основах правления до окончательного политического урегулирования конституционного положения страны.
По январскому договору Чили не разрывала своих связей с Испанией, но отказывалась признавать над собой юрисдикцию Регентства и Кадисских кортесов. Чили не принимала никаких назначений из Испании, а главное — в случае полной оккупации метрополии французами была готова объявить себя независимой[294]. В случае же возвращения Фердинанда VII Чили намеревалась вернуться под его скипетр только при условии сохранения свободы торговли, разрешения создавать мануфактуры и исключительного права креолов занимать все государственные посты в королевстве. При этом Чили заявляла о своем желании войти в конфедерацию с другими американскими владениями Испании и, прежде всего, с Буэнос-Айресом[295].
Во внутреннем устройстве страны договор закреплял новую систему власти. Не касаясь полномочий и законности уже существовавшей столичной хунты, договор устанавливал, что общенациональная хунта должна состоять из представителей от каждой провинции, избираемых ассамблеями этих провинций. Учреждался Сенат в составе 6 человек, по 2 от каждой провинции. Сенат был единственным полномочным органом, который мог решать вопросы войны и мира, новых налогов, печатания монеты, внешних отношений и принятия законов. Фактически это был конституционный федеративный договор, который должны были ратифицировать соответствующие хунты провинций. Консепсьон сразу же его ратифицировал, но Каррера, заявив об одобрении договора в принципе, затягивал с ратификацией. 23 января 1812 г. он созвал все корпорации и попросил их составить письменные отзывы на договор. Параллельно Каррера форсировал военные приготовления, при этом закрыл доступ граждан с юга на север, запретил торговлю и всякие связи с мятежной провинцией[296].
9 марта 1812 г. войска под руководством Хуана Хосе Карреры выдвинулись на юг. Накануне правительство опубликовало манифест с осуждением самой возможности гражданской войны. Хунта Сантьяго заявляла: «Мы хотим, чтобы эта провинция поняла, что сохранение всеми силами единства страны не противоречит тем либеральным принципам, которые мы вместе исповедуем»[297]. Речь шла о том, что Консепсьон обвинял Сантьяго в тирании и военной диктатуре, а между тем, по мнению столичной хунты, то есть Карреры, оба правительства являлись либеральными, а значит, не противниками, а союзниками. 12 марта Каррера обратился к нации с манифестом, в котором сообщал, что, несмотря на все его усилия, гражданская война в Чили началась[298].
В ответ на движение войск Росас объявил о мобилизации провинции. Южная хунта перебралась в Чильян, готовясь к обороне. Росас поручил посредничество в достижении мира епископу Консепсьона, но его миссия не увенчалась успехом. О’Хиггинс предлагал атаковать первыми войска Карреры на реке Мауле, но Росас воспротивился этому, он не хотел гражданской воины[299].
В начале апреля Каррера в очередной раз раскрыл заговор против своего правительства. Расправившись со своими противниками, 18 апреля в сопровождении секретаря, молодого военного Мануэля Родригеса, будущего народного героя, глава правительства отправился на юг с целью всё-таки договориться с южанами[300]. Каррера и Росас начали переговоры в Тальке. Однако они не дали результата. Росас настаивал на принципах соглашения от 12 января, а Каррера хотел сохранить свою диктатуру. Ни о чем не удалось договориться, и тогда Каррера предложил в качестве первого шага начать взаимный отвод войск от реки Мауле. 11 мая было достигнуто соглашение об отводе войск, а правительство заявило об окончании войны[301].
Войска Консепсьона отступили от Мауле, а вот Каррера, хотя и громогласно заявил об уходе в столицу его отрядов, оставил их на тех же позициях. Сам Хосе Мигель вернулся в Сантьяго. Ситуация оставалась крайне напряженной.
Пока шли военные демонстрации на Мауле, на юге в Вальдивии, находившейся в юрисдикции Консепсьона, произошёл военный мятеж. Как говорили, восстание военных 16 марта 1812 г. произошло не без участия Карреры. Военные в Вальдивии провозгласили восстановление старого режима и приверженность одновременно и Регентству, и Каррере. Связь между городами Чили была слабой, а расстояния большими. В Вальдивии ничего не знали об истинных намерениях Карреры. Его считали роялистом и сторонником старого режима: ведь он установил режим личной власти и разогнал конгресс. Получив известия из Вальдивии, Каррера увидел в этом восстании опасность для новой системы. Народу же объявили об этих событиях как о восстании против тирании Росаса и о приверженности Вальдивии делу хунты в Сантьяго[302].
В Вальдивию был отправлен ответ, также опубликованный в Сантьяго, свидетельствующий о верности Карреры новой системе, декларирующий, что Чили никогда не подчинится Регентскому совету и не допустит в страну назначенных из Испании генерал-капитанов[303]. Получив такие разъяснения, хунта в Вальдивии порвала все отношения с чилийским правительством и перешла под юрисдикцию Лимы. Позднее Вальдивия, эта удаленная крепость, стала плацдармом для испанской реконкисты Чили. Однако в тот момент ни Росас, ни Каррера не оценили весь масштаб опасности, считая Вальдивию слишком удаленным и малозначимым пунктом с точки зрения обороны королевства.
Консепсьон был более чем Сантьяго заинтересован в урегулировании отношений, так как это была малонаселенная и бедная провинция, граничащая с воинственными арауканами. После разрыва отношений с Сантьяго была парализована торговля, не поступали средства для выплаты жалования служащим и военным Консепьсьона, которых там было особенно много. Росас решил созвать в Консепсьоне конгресс провинции, чтобы с его согласия установить дополнительные налоги на содержание армии. Эта затея закончилась провалом. Депутаты жаловались на бедность и отказались увеличивать налоги.
8 июля военные во главе с П.Х. Бенавенте осуществили в Консепсьоне переворот и арестовали всех членов Хунты. Из уважения к Росасу его оставили дома под стражей. Была создана военная хунта, заявившая о подчинении Сантьяго. Ответ Карреры был примирительным: «Мы не стремимся распускать хунты, наоборот, их надо создавать во всех округах королевства, но они должны быть результатом свободного выбора народа… во имя сохранения либеральной системы в Чили»[304]. Повсеместно Каррера подчеркивал, что его правительство является народным, в то время как его противники представляют олигархию. Арестованного Росаса под его честное слово без стражи отправили в Сантьяго. Там ему приказали жить в поместье его родственников, а потом выслали в Мендосу, где он вскоре умер в феврале 1813 г.
После переворота ситуация в Консепсьоне была неоднозначной. В хунте оказалось много роялистов, происпански настроенных офицеров. Хунта, получив письма из Сантьяго, свидетельствовавшие лишь о радикализации чилийской революции, стала говорить о возможности перехода под юрисдикцию Лимы и о восстановлении старой системы. Патриоты Консепсьона во главе с самим председателем хунты П.Х. Бенавенте просто подкупили часть войск и 19 сентября 1812 г. арестовали остальных членов хунты, предотвратив отпадение Консепсьона. П.Х. Бенавенте стал временным интендантом провинции при прямом подчинении Сантьяго[305]. Проблемы с сепаратизмом Консепсьона были решены.