В начале сентября 1810 г. после получения очередных тревожных новостей из Испании стали нарастать нервозность властей и беспокойство среди населения. На улицах Сантьяго часто происходили столкновения между группами креолов и испанцев. Власти ждали революционных беспорядков. 10 сентября до Торо Самбрано дошли слухи о подготовке Кабильдо абьерто, что вызвало у него удивление. На следующий день к нему прибыли трое от испанской партии с жалобой на то, что якобы кабильдо рассылает приглашения на народное собрание. На самом деле кабильдо лишь постановило просить губернатора «во имя успокоения народа» учредить правящую хунту в полном согласии с «Законами Индий» и при уважении прав Фердинанда VII и Регентства[162]. Губернатор вызвал алькальда Н. де Ла Серда и запретил всякие заседания кабильдо, в том числе и обычные[163]. Это было победой испанской партии, склонившей на свою сторону Торо Самбрано.
Главным оппонентом созыва Кабильдо абьерто была Аудиенсия. После решения Торо Самбрано оидоры также запретили созыв народного совещания, а затем указали на невозможность отмены «королевского решения» о назначении Элио. Более того, Аудиенсия постановила, что всякий агитирующий за хунту должен быть объявлен предателем[164].
Кабильдо не остановилось в проведении своей линии. 12 сентября у губернатора состоялось совещание с руководством кабильдо. Главной темой, понятной и самому губернатору, был поиск формы отказа принять Элио. Единственным выходом было образование хунты, как это было сделано в Испании. Члены кабильдо настаивали: нельзя оттягивать созыв Кабильдо абьерто, так как, если создание хунты подождет, то Элио может прибыть в любой момент, и это — главная проблема. Никто не знал, что он ещё очень далеко. Представитель кабильдо Эррасурис заявил: «Признание Регентства не отменяет права на активное или пассивное сопротивление его приказам»[165]. Присутствовавшие на совещании оидоры решительно протестовали и соглашались на создание хунты лишь в случае полной оккупации Испании французами. Кроме того, оидоры настаивали на признании власти Элио, что для многих было неприемлемо. Секретарь правительства Аргомедо предложил отложить решение этого вопроса, а по поводу Элио запросить мнение корпораций, то есть сословий, цехов, торговой палаты, религиозные братства и прочие традиционные организации городов 166 в колониях[166].
Недовольство таким решением выражали не только в кабильдо, но и на улицах города. Сторонники кабильдо открыто говорили о вооруженном восстании. Все это чрезвычайно встревожило обе партии. Испанцы создали вооруженные караулы, получив у властей на это разрешение. 74 человека от «сарацинов» патрулировали казармы и центр города. Креолы же во главе с алькальдом Эйсагирре создали свои отряды и тоже стали патрулировать город. Дело доходило до словесных дуэлей, но все было на грани вооруженных столкновений[167].
Ввиду столь взрывоопасной ситуации члены кабильдо поздно ночью вновь явились во дворец губернатора, когда тот уже был в постели. Рехидоры рассказали губернатору о столкновениях с испанцами и, пугая восстанием, уговорили его созвать совещание корпораций, по 2 человека от церковного кабильдо, от Аудиенсии, от Консуладо, от горожан. Торо Самбрано не мог этому противиться и согласился на все, лишь бы его оставили в покое[168]. На следующий день, 13 сентября на совещание пришли все, кроме оидоров. Ввиду этого Инфанте настоял на созыве Кабильдо абьерто с участием всех корпораций и 400 приглашенных именитых горожан[169].
Ещё не раз Торо Самбрано то отменял, то соглашался на созыв Кабильдо абьерто, пока патриоты не окружили его «своей заботой» и не оставляли ни на минуту одного, чтобы оидоры не могли повлиять на него. Один из видных деятелей Войны за независимость Хуан Маккенна в своих воспоминаниях писал о борьбе за влияние на губернатора не только со стороны разных партий, но в самой семье Торо Самбрано. Его старший сын, поддерживаемый епископом, твердо стоял на недопустимости никаких собраний и хунт. В то время как второй сын Доминго Торо был в союзе с патриотами и, прежде всего, с влиятельным семейством Ларраинов (этот многочисленный клан называли «восемь сотен» по числу глав семей), с его лидерами священником Хоакином Ларраином и Франсиско Пересом. Маккенна писал: «Граф-губернатор давно впал в детство и находился в состоянии 7-летнего ребенка, не принимая никаких решении в пользу ни одной, ни другой партии»[170]. Как писал секретарь губернатора Аргомедо в своем дневнике, Торо Самбрано был согласен на все, что угодно, лишь бы страсти улеглись[171].
В городе говорили об испанском заговоре и подготовке резни патрициев, знатных креолов[172]. 14 сентября креольские ополченцы забили тревогу и призвали креолов встать на защиту кабильдо и губернатора. Все последующие дни, вплоть до 18 сентября ополчение и испанские караулы стояли на страже, на случай насильственных действий противной стороны. Многие горожане начали уезжать из Сантьяго[173].
Кабильдо с согласия губернатора поручило Инфанте, Игнасио Каррере и приору Консуладо К. Вильоте разослать 200–300 горожанам приглашения на 18 сентября принять участие в Кабильдо абьерто[174]. Выбор, как и следовало ожидать, пал на патриотов, чьё большинство в кабильдо было обеспечено. Всего было разослано 437 приглашений. Текст приглашения указывал, что собрание должно будет решить, «какую систему управления принять, чтобы сохранить эти владения для Государя Фердинанда VII»[175].
В подборе кандидатур активное участие принял аргентинец Мануэль Доррего. 2/3 голосов были у сторонников хунты. Только 14 человек были испанцами. Не пригласили ни одного оидора, только регента Аудиенсии. Накануне, 17 сентября в доме сына губернатора Доминго Торо собрались 100 человек, все из креольской знати. Решали, кто войдет в хунту[176]. Ополчение и войска были приведены в боевую готовность на случай противодействия «сарацинов».
18 сентября 1810 г. состоялось долгожданное Кабильдо абьерто. На нем присутствовала вся аристократия Чили. Регент Аудиенсии в знак протеста не пришел на собрание. Председательствовал губернатор Торо Самбрано, освящая своей персоной законность происходящего и преемственность власти. При открытии заседания он заявил: «Вот мой скипетр, распоряжайтесь им и властью»[177]. Затем он молча просидел все заседание. Секретарь Аргомедо официально подтвердил отставку Торо Самбрано. Затем слово взял Х.М. Инфанте.
Инфанте говорил об обстоятельствах созыва кабильдо и о необходимости определиться с формой правления в Чили[178]. «Старые законы Испании и Индий, — говорил Инфанте, — позволяют самоорганизацию народа». Он цитировал конкретные законы Индий, предписывавшие в отсутствии власти создавать правящие хунты. Кроме того, сама метрополия преподала чилийцам урок, как следует поступать, образовав Центральную хунту. Более того, Инфанте утверждал: «Если было объявлено, что народы Америки являются составной частью монархии, если было признано, что они имеют те же права и привилегии, что и европейцы, а те уже создали свои провинциальные хунты, не должны ли мы учредить подобные? Что же это за равенство, когда нам отказывают в том, что можно другим?»[179]
В последующем отчете в Испанию хунта оправдывала свое создание именно примером народов метрополии: «Этот народ [Чили — А.Щ.] имеет те же права и прерогативы власти, что и народы Испании, то есть может создать такое же, как и они, правительство»[180]. Это все терминология «основных законов королевства» и теорий народного суверенитета схоластов. Говорилось о «правах народов» (pueblos — в испанском языке означает не только народы, но и поселения), то есть о традиционных формах самоуправления, кабильдо, городских общин, а не о народе как нации.
Инфанте коснулся и главной проблемы, волновавшей всех креолов: назначение Элио. Он заявил: «Кто нам гарантирует, что новый генерал-капитан, которого, говорят, уже назначили, и которого мы ждем, не склонится к деспотизму?» И далее: хватит выполнять чужую волю, нужна хунта![181]
Речь Инфанте была встречена с воодушевлением. Ему попытался возражать начальник таможни М. Мансо, но крики толпы не дали ему говорить. Следующих ораторов, выступавших против хунты, также заглушили крики и шум зала. Тогда Инфанте вновь взял слово и предложил вместе с созданием хунты утвердить основы её работы: сохранение на своих местах всех служащих, подчинение старым законам и признание верховной власти Регентства. Тут же приняли решение: ссылаясь на декреты Регентства о созыве Кортесов и на его манифест, в котором говорилось, что создание Центральной хунты может служить примером Америке, и декретировалось равенство Испании и Америки, кабильдо постановило: «Учредить хунту под председательством графа Конкисты»[182]. Кроме Торо Самбрано в Хунту вошли в качестве вице-президента Х.А. Мартинес де Альдунате, и члены с правом голоса Ф. Маркес де Ла-Плата, X. Мартинес де Росас, И. Каррера. Росас представлял не только самых радикальных патриотов, но и провинцию Консепсьон на юге[183].
Так было создано первое независимое чилийское правительство. 18 сентября отмечается чилийским народом как День родины, день обретения самостоятельности и независимости, хотя в 1810 г. пока не провозглашенной формально. Действительно, впервые в истории страны решение о создании правительства исходило не от монаршей воли или ее представителей, а непосредственно от чилийцев. Неважно, что речь шла лишь о верхушке городского общества Сантьяго. Вполне оправданно говорить о первом в истории Чили осуществлении народного суверенитета.
Оидоры попытались оспорить законность хунты, но категорический приказ Торо Самбрано заставил Аудиенсию признать новое правительство[184]. Другим решением Кабильдо абьерто был окончательный отказ признать Элио, что означало неповиновение и фактический институционный разрыв с метрополией. Хунта была объявлена временным органом власти вплоть до созыва Конгресса всей страны и создания на нем нового правительства[185]. 20 сентября 1810 г. народ и государственные служащие принесли клятву верности Хунте. В провинции были посланы эмиссары, которые должны были привести местные власти к покорности и верности хунте. Уже 12 октября Консепсьон принес клятву хунте[186].
Помимо клятвоприношения хунте все институты власти, в том числе само правительство, народ подтвердили верность Фердинанду VII[187]. Это было искреннее действие (некоторые историки говорили о «маске» преданности, за которой скрывалось стремление к независимости), ибо трудно предположить, что тысячи людей одноминутно превратились в лицемеров и клятвопреступников. Независимость от временного правительства Испании не означала полного разрыва и отделения от метрополии[188].
Чилийцы воспринимали создание хунты как проявление верноподданичества и самого искреннего испанского патриотизма. Тем более что часть испанской аристократии и чиновников пошли на сотрудничество с Наполеоном, и в этом смысле независимость от Мадрида была самым логичным проявлением испанского патриотизма. Восприятие хунты чилийцами мало отличались от реакции испанцев на создание региональных хунт в самой Испании. С другой стороны, чилийцы были сильно дезориентированы, они имели смутные, а порой противоречивые представления о событиях в метрополии. Например, сообщения о создании Центральной хунты пришли после известий о создании хунты в Астурии. Кроме того, хунты создавались везде, поэтому возникало впечатление, что в метрополии нет единой власти. Никто не сомневался в верноподданнических чувствах чилийцев: с созданием хунты новые чилийские власти поздравил посол Испании в Рио-де-Жанейро[189].
Хунту признали все города Чили. Уверенность в себе патриотов укрепили известия из Буэнос-Айреса о походе на север революционной армии и о расстреле бывшего вице-короля Линье. Это было суровым предупреждением испанской партии. Заявления хунты свидетельствовали о желании сотрудничества с метрополией на равных и о стремлении к реформам. Креолы жаждали обновления. Реформистский запал нашёл выражение в «Плане правительства», написанном Хуаном Эганьей по поручению Торо Самбрано и опубликованном в октябре 1810 г. Это был план реформ, разрушавший систему колониального господства Испании.
«План» Эганьи в первую очередь был призывом к патриотическому чувству. Он обращался к Торо Самбрано: «Вы — чилиец, и как никто должны думать о своей родине!»[190] Этот план включал будущую независимость колонии, ибо основывался на самодостаточности чилийской экономики, её способности выжить и успешно развиваться. Для этого было необходимо провести административные и экономические реформы. В первую очередь Чили нуждалась в свободной торговле. Тогда товары могли бы поступать напрямую в порты королевства, а не через Буэнос-Айрес, а значит, доходы казны от пошлин увеличились бы. Однако не все товары следовало ввозить свободно, иначе они разрушили бы местное производство. Эганья призывал привлекать иностранный капитал для устройства фабрик. Чили сама может производить хороший текстиль вместо того, чтобы не завозить его из-за границы[191].
Эганья призывал стимулировать производство и, прежде всего, сельское хозяйство, низкими налогами. Он был консерватором, но в сфере земельных отношений проявил себя крайним либералом. Эганья предлагал установить огромные запретительные налоги на покупку дополнительных земель помещиками, чтобы избежать её концентрации земли в немногих руках[192]. Другой сферой его внимания были ремесленники. «Для прогресса производства в городах, — утверждал Эганья, — необходимо обучение ремесленников; их дети должны учиться бесплатно и с выдачей питания в школах». Средства для этого следовало изъять из церковной десятины[193]. В своем плане Эганья предстает прогрессивным, либеральным реформатором.
В политической области Эганья предлагал сократить армию и сделать ставку в обороне на ополчение. Он считал, что Чили защищена географией от внешних врагов, поэтому не стоит нести делать больших расходов на содержание военных. Кроме того, он предлагал военный альянс с другими странами Америки, которые должны были созвать общий конгресс и создать союз испаноамериканских провинций[194].
Административные реформы должны были, по мнению Эганьи, стать приоритетом новой власти. Для выработки плана реформ следовало создать комиссию из 3–5 мудрых мужей, которые подготовят его для обсуждения на предстоящем конгрессе. Первоочередной задачей была реформа суда: Эганья предлагал отменить старый суд в письменной форме без устного состязания сторон, сменив его на гласный, состязательный и открытый[195]. Как видим, Эганья предлагал революционный для Чили того времени план реформ экономики и общества, целью которого являлось независимое и самостоятельное развитие страны.
Авторству X. Эганьи, X. Саманьего и X. Маккенны принадлежит «План обороны» Чили, представленный хунте 27 ноября 1810 г. Самое любопытное в этом документе — это осознание угрозы Чили со стороны европейских колониальных держав, которые представлялись наиболее вероятным противником. При этом, говоря о США, авторы утверждали, что это последний из возможных агрессоров, с Чили они скорее союзники и друзья[196]. Чилийские патриоты отмечали корыстный интерес Англии и Франции к американским провинциям испанской монархии и не желали вместо испанцев видеть в Чили новых хозяев из другой метрополии.
Разрабатывая программные документы нового правительства, их авторы в большинстве своем уже думали о самостоятельности Чили в той или иной форме в отношении испанской монархии.
Так, в феврале 1811 г. Хуан Маккенна в письме Бернардо О’Хиггинсу предвещал неизбежность борьбы за независимость: «Не сомневайтесь, что скоро здесь и в других районах Испанской Америки развернется эта борьба, и боюсь, что она будет долгой и — 197 кровопролитной»[197].
В октябре 1810 г. хунта издала регламент выборов в конгресс Чили. Хунта была заинтересована в скорейшей легитимации своего статуса через принятие конгрессом конституции, которая определила бы законные формы правления. Было установлено, что все города выберут по одному депутату, Консепсьон — два, а Сантьяго — 6[198]. Консепсьон был редутом радикальных патриотов во главе с Росасом. Когда образовалась хунта, Росас находился на юге. Его участие в правительстве обеспечивало лояльность этой провинции. 1 ноября 1810 г. он торжественно въехал в Сантьяго, окруженный восторженной толпой. Росас стал главной политической фигурой в хунте, во многом определяя её политику. Он стал вождем всех патриотов, центром радикальной партии сторонников независимости.
Хуан Мартинес де Росас родился в Мендосе в 1759 г., когда этот город ещё входил в Королевство Чили (затем провинция Куйо была передана в вице-королевство Рио-де-Ла-Плата). Он происходил из знатной испанской семьи. Своим поприщем он выбрал государственную службу. После окончания Университета СанФелипе в 1784 г. стал служить в Аудиенсии в должности адвоката бедных. Росас свободно читал и говорил по-французски, был одним из первых в Чили, кто познакомился с идеями французских просветителей[199].
Молодой и способный адвокат привлек к себе внимание генерал-капитана, который назначил его на только что созданный пост советника губернатора провинции Консепсьон. Правил там Амбросио О’Хиггинс, в будущем генерал-капитан Чили и вице-король Перу. Его побочный сын Бернардо О’Хиггинс, которого чилийцы почитают как отца независимой Чили, в будущем войдёт в узкий круг сподвижников и друзей Росаса.
В Консепсьоне Росас занялся организацией обороны юга от арауканов, подготовкой и обучением войск. В 1788 г. его назначили подполковником эскадрона кавалерии ополчения Консепсьона. Впоследствии военный опыт сослужил Росасу хорошую службу: среди патриотов он считался самым опытным и авторитетным военным. С 1790 г. Росас стал советником при генерал-капитане. В Консепсьоне вокруг него сложился патриотический кружок молодежи, интересовавшейся изменениями, происходившими в мире, новой прогрессивной литературой. В этот кружок входил Бернардо О’Хиггинс. Однако губернатор Консепсьона Алава, при котором Росас состоял советником, отправил его в отставку за опасные взгляды. С этого момента Росас стал убежденным врагом старого режима[200].
В 1808 г. новый генерал-капитан Карраско пригласил Росаса в Сантьяго своим советником. Росас рассчитывал играть роль первой скрипки в правительстве, но Карраско мало прислушивался к нему. После дела со «Скорпионом» Росас был дискредитирован в глазах общества, хотя прямого участия в нем он не принимал, но был приближенным лицом Карраско. После этого Росас вернулся в Консепсьон, где его застали известия о свержении Карраско, а затем о создании хунты. В новом правительстве Росас занял ведущие позиции, ему принадлежало авторство большинства реформистских инициатив и декретов.
В первые дни своего существования хунта стремилась подчеркнуть, что по сути ничего не изменилось, и испанской партии нечего опасаться. И действительно, все быстро успокоились, пока не прибыл Росас. Идеи Росаса соответствовали духу реформ, известия о которых поступали из революционного Буэнос-Айреса. 22 сентября почта доставила из Рио-де-Ла-Платы заявление хунты Буэнос-Айреса, утверждавшей, что революция в Испанской Америке направлена на освобождение от деспотического правления, то есть от испанского абсолютизма и колониального угнетения. Это стимулировало антииспанские настроения большинства креолов[201] и, в свою очередь, враждебность сторонников старого режима во главе с Аудиенсией и церковью. В ответ хунта запретила критику и осуждение правительства[202].
Одной из первостепенных задач хунты была организация обороны страны. Говорили об опасности, исходящей от врагов Испании, но подразумевали саму метрополию и вице-короля в Лиме. В начале ноября кабильдо создало комиссию из 12 человек для организации обороны совместно с правящей хунтой[203]. 12 декабря 1810 г. хунта постановила создать войска новой Чили. Население с энтузиазмом записывалось в эти отряды. Опыт ополчения 1808 г. сыграл большую роль — многие хотели служить в новой армии. Самой большой проблемой было качество офицерского корпуса. Сам Торо Самбрано и другие аристократы, те же Ларраины, Каррера и другие добивались назначения офицерами своих отпрысков, совсем молодых людей, как например, внуков губернатора или не достигшего совершеннолетия Хуана Хосе Карреру, который еще ярко проявит себя в годы Войны за независимость. На тот момент результат был плачевный, состояние войск неудовлетворительно, и лишь отсутствие реальной угрозы со стороны роялистов не привело к военной катастрофе[204].
Критически не хватало вооружений. Хунта сделала заказ оружия англичанам и запросила помощи в Буэнос-Айресе. 19 ноября 1810 г. хунта решила создать оружейную фабрику, но во всей стране не было ни специалистов, ни оборудования. Вновь попросили Буэнос-Айрес прислать инженеров и даже рабочих. Антииспанские настроения кабильдо вылились в решение 10 декабря о том, что ополчение и местные новые войска могут возглавлять лишь креолы, уроженцы страны[205].
Помимо военных дел хунта приступила к проведению первых реформ. Самой большой и болезненной проблемой была свобода торговли. Её главным поборником был Росас. Именно он, его ближайшие друзья и соратники хотели ввести свободу торговли несмотря на сопротивление торговой верхушки Сантьяго[206].
Ещё вице-король Сиснерос в 1809 г. ввиду расстройства торговли с метрополией из-за бесконечных войн в Европе объявил о свободе торговли. Позднее Регентство отменило это решение и восстановило монополию кадисских коммерсантов. 6 ноября 1810 г. прокурор Сантьяго, протестуя против увеличения налогов, заявил, что пошлины от свободной торговли дадут гораздо больше доходов, приводя в качестве примера опыт Буэнос-Айреса в 1809 г. Это заявление выражало общее мнение креолов, недовольных монопольными правами испанских торговых домов и запретом на торговлю с иностранцами через чилийские порты.
Отношение к свободе торговли среди чилийской элиты было неоднозначным. В конце XVIII века испанские купцы де-факто утратили монопольное положение в южных водах и в торговле с Чили. Южные маршруты осваивали англичане и североамериканцы. Конец XVIII века ознаменовался масштабной контрабандной торговлей, что имело противоречивые последствия и заставило купеческое сословие придерживаться запретов и монополий. Хотя контрабанда привела к росту общего оборота чилийской торговли и принесла многие выгоды для потребителей, вызванное ею падение цен на импортные товары привело к большим потерям местных купцов, связанных с испанскими торговыми домами Кадиса[207]. Однако таких было меньшинство, лишь единицы монопольных торговых домов, являвшиеся торговой олигархией Сантьяго. Все они примыкали к «сарацинам», враждебной по отношению к хунте партии.
Росас агитировал в хунте за введение свободной торговли. 9 ноября 1810 г. хунта запросила мнение Консуладо. Секретарь Консул адо был за открытие портов для торговли с союзниками и нейтралами. Сами же купцы, большинство из которых были испанцами, связанными с кадисскими домами, выступили категорически против. Дважды, 24 ноября и 4 декабря, собрание торговцев про–208 голосовало против этого нововведения[208].
24 ноября споры в Консуладо были очень острыми. Большинство считало, что свобода торговли лишь разорит королевство, позволив иностранцам наводнить страну дешевыми товарами и уничтожив местное производство, создав препятствия для развития промышленности. Это была демагогия и лицемерие, ибо заявляли это купцы и торговцы, нисколько не заинтересованные в местном производстве. Не приняв никакого решения, но четко высказавшись против свободы торговли, Консуладо отложил вопрос до своего следующего заседания. 1 декабря заседание торговцев состоялось уже в присутствии членов хунты. Доклад был сделан секретарем Консуладо Ансельмо де ла Крусом, который еще 1808 г. представил губернатору записку в защиту принципа свободы торговли. Его идея состояла в необходимости свободы торговли, но с защитными мерами в отношении внутреннего рынка, то есть с определенным протекционизмом. Однако сейчас А. де ла Крус предлагал установить массу ограничений, утверждая, что страна не готова к свободной торговле[209].
Дискуссия длилась три часа, для большинства членов Консуладо эти идеи все еще были слишком либеральными. Даже давление членов правительства не возымело действия на торговцев. Не поставив вопрос на голосование, Консуладо решило вновь собраться для его обсуждения в ближайшие дни.
4 декабря на новом заседании Консуладо провело окончательное голосование и передало свой вердикт хунте: «Абсолютным большинством голосов постановили, что свобода торговли ни при каких обстоятельствах неприемлема». Точки зрения хунты и самых крупных торговцев на свободу торговли существенно расходились. Среди членов хунты не было представителей купеческого сословия. Местные купцы хотели укрепления своих позиций в региональной торговле (между испанскими колониями) и боялись конкуренции европейских, в первую очередь, английских торговцев[210]. В действительности свободная торговля могла быть лишь легализацией контрабанды, приобретшей к этому времени огромный размах.
В самой Испании свобода торговли стала тем камнем преткновения, о который сломалась вся система экономических и политических связей колоний и метрополии. Упорное нежелание кадисских купцов расстаться со своими привилегиями возобладало над разумными попытками реформировать отношения между Америкой и Испанией. Как Регентство, так и Кортесы находились в Кадисе и в определённой степени испытывали давление со стороны всесильной торговой корпорации этого города.
В августе 1811 г. американская делегация в Кортесах выдвинула свои требования к властям метрополии, среди которых важное место занимала свобода торговли. Претензии депутатов к властям были многочисленными: отсутствие реального равенства, ограничения на производство отдельных видов сельскохозяйственных культур, запрет на мануфактурное производство, монополия на ртуть, необходимой при амальгамировании серебра. Главным их упрёком было нежелание дать им свободно торговать со всем миром. «Что касается свободы торговли, — писали депутаты Кортесов от Америки, — мы не сомневались, что она будет установлена, ибо этого требует справедливость к Америке, и служит благу всего государства». Увы, ответом был отказ в этом естественном праве[211]. В результате, утверждали депутаты, американцы более не верили метрополии и стали учреждать свои суверенные правительства.
В конце 1811 г. Торговая хунта Кадиса резко выступила против свободной торговли. Но к тому времени в непокорных провинциях Америки свободная торговля уже восторжествовала. Чилийский патриот Хосе Антонио Рохас писал: «В Консуладо Кадиса американцы страдают больше всего из-за искусственных препятствий на пути их торговли. Кадисцы открыто говорят: если американцы будут сами торговать, чем же тогда будут зарабатывать испанцы?»[212].
В Чили свободная торговля была объявлена декретом хунты от 21 февраля 1811 г.[213] В преамбуле закона хунта ссылалась на опыт Буэнос-Айреса, а также на естественное право нации обеспечить свое благосостояние и экономическое процветание. Для торговли открывались порты Вальдивия, Талькауано, Вальпараисо, Кокимбо. Устанавливалась 30%-я пошлина на все ввозимые товары, если их привозили иностранные суда, и 10%-я, если чилийские. За полгода действия декрета доходы таможни возросли вдвое. Если в январе 1811 г. ввоз через Вальпараисо составлял 12 752 песо, то в августе уже 24 814 песо[214]. Это был наглядный урок оправданности реформы. Свободная торговля не только обеспечила дополнительный источник дохода новым властям, сделав их более независимыми от табачной монополии и поступлений из Лимы, но и стала категорической декларацией экономического суверенитета Чили.
Другими прогрессивными начинаниями хунты были постановления о сокращении содержания священников. Ввиду финансовых проблем было приостановлено строительство кафедрального собора в Сантьяго. В феврале 1811 г. по настоянию М. Саласа был опубликован и введен в действие на территории Чили декрет кортесов о равенстве индейцев и отмене трибуто, подушной подати[215].
Несмотря на эти реформы, а также отказ чилийцев признать назначенного Регентством губернатора, у испанских властей все ещё оставались надежды на умиротворение в Чили. Обеспечить это мог Торо Самбрано, который не скрывал, что его целью является полное подчинение Регентству и дальнейшая передача власти назначенному Испанией генерал-капитану. Этому противостоял Росас, проводивший линию на автономию Чили при формальном признании Регентства и единства Испанской империи.
Регентство отказалось признать законными хунты в Америке, сделав первый шаг к началу Войны за независимость. Первым масштабным столкновением стала война в Верхнем Перу, где хунта Буэнос-Айреса силой оружия стремилась восстановить свой контроль над этой территорией, натолкнувшись на вооруженный отпор со стороны перуанских роялистов. Вице-король Х.Ф. Абаскал ь в Лиме относился к чилийской хунте не так враждебно, как к Буэнос-Айресу. Он не считал её «бесчинной», революционной. Лима заняла выжидательную позицию. Однако если война шла между формально испанскими владениями в Верхнем Перу (воевали силы Перу и Рио-де-Ла-Платы, двух вице-королевств, шедших под знаменами верности одному и тому же королю), по тем же причинам рано или поздно она должна была прийти и в Чили.
Это понимали в Чили с самого начала существования независимой хунты. Уже в 1811 г. О’Хиггинс в письме X. Маккенне писал: «Не могу закрыть глаза, чтобы не видеть того, что уже произошло в Ла-Пасе и в Кито, чтобы забыть, как вице-король в Лиме приказал обнажить оружие против несчастных патриотов этих городов. Я абсолютно убежден, что Абаскаль так же будет обращаться и с нами, как только подвернется такая возможность, и приложит все силы, чтобы нас уничтожить»[216].
У перуанского вице-короля были скрытые причины для войны с Буэнос-Айресом и умеренности в отношении Чили. Враждебность между Рио-де-Ла-Платой и Перу была важным элементом внутренней испано-американской политики, так как при образовании вице-королевства в Буэнос-Айресе к нему была приписана Аудиенсия Чаркас, Верхнее Перу с важнейшими рудниками серебра и огромным индейским населением, дававшее огромный доход короне. Война вице-короля с революционерами в Чаркас в 1809 г. и в Буэнос-Айресе с 1810 г. имела целью силой решить старый спор о принадлежности Верхнего Перу. Для Лимы это был верный шанс овладеть богатой и стратегически важной провинцией.
Резкий разрыв с Сантьяго был опасен для самого Перу: Чили была единственным поставщиком пшеницы в вице-королевство. Несмотря на их ухудшавшиеся политические отношения, торговые не претерпели больших изменений. Уровень взаимной торговли между Перу и Чили в годы существования самостоятельной хунты существенно не изменился по сравнению с предыдущими годами[217]. Участие в хунте роялистов и явных консерваторов, а также согласие с ней Аудиенсии в глазах вице-короля ещё оставляли шанс на возможность умиротворения[218].
Торо Самбрано всё меньше влиял на политику, и на первые позиции выходил Росас. Когда Регентство переназначило Элио вместо генерал-капитана Чили на пост вице-короля Рио-де-Ла-Платы, а в Чили направили маркиза де Медина, чилийская хунта солидаризировалась с Буэнос-Айресом, отвергнув все назначения из Испании. Более того, Чили решила отправить 400 солдат в помощь Буэнос-Айресу, который вел военные действия с Элио, засевшем в Монтевидео.
В самом Сантьяго хунта столкнулась с противодействием со стороны кабильдо, которое настаивало на скорейшем созыве конгресса. Первая напряженная ситуация между хунтой и кабильдо возникла в октябре – ноябре 1810 г. Возглавил кампанию противодействия хунте, а точнее её авторитарному стилю правления, лидер патриотов Инфанте, считавший, что после 18 сентября наступили новые времена: Чили получила своё собственное правительство, зависящее теперь лишь от своего народа, то есть от кабильдо. На заседании кабильдо 6 ноября Инфанте заявил, что хунта не имеет права создавать новые войска или вводить налоги без согласия кабильдо. Кабильдо претендовало на роль кортесов при правительстве, что в целом соответствовало испанской традиции и старым законам. Росас, нуждавшийся в поддержке патриотов Сантьяго, пошел на уступки и 10 ноября дал распоряжение хунте согласовывать все важные решения с кабильдо. На этом конфликты не прекратились. В марте 1811 г. после просьбы о помощи войсками из Буэнос-Айреса кабильдо опротестовало решение хунты, заявив, что дело не в целесообразности отправки войск, а в полномочиях хунты, которая не имеет право принимать подобные решения[219].
Другой темой, вызывавшей разногласия, был созыв конгресса. 13 октября были опубликованы правила избрания депутатов, но они не устраивали Инфанте. 14 декабря 1810 г. он потребовал, чтобы кабильдо издало новые правила выборов, обязательные для всех провинций. Кабильдо Сантьяго присвоило себе право представительства всей страны. Инфанте утверждал, что конгресс будет представителем и воплощением народного суверенитета.
Росас написал новый регламент выборов и под давлением кабильдо заставил хунту принять указ 15 декабря 1810 г. о созыве конгресса 1 мая 1811 г. В этом законе подчеркивалось, что только избранные народом депутаты могут решить, «какая система будет выбрана на время отсутствия короля»[220]. Росас объяснял отказ от участия в общеимперских кортесах в Кадисе тем, что американские владения не получили равного представительства, что было оскорбительно для народа Чили. Таким образом, Чили сама определит свой путь, избрав собственный конгресс[221]. По новому закону народ должен был избрать 36 депутатов от 25 округов, при этом Сантьяго получал 6 депутатов, Консепсьон — 3, на 1 больше, чем по старому регламенту, остальные города по 2 или одному от округа.
Кабильдо осталось недовольно таким раскладом сил в конгрессе. Оно считало, что Сантьяго по количеству жителей, их положению и богатству должен иметь на 6 депутатов больше, чем ему давали, то есть, если у Консепсьона — три, то столице по праву принадлежат 12 мест[222]. В этой позиции была заложена мина конфликта, разразившегося уже после открытия конгресса. В кабильдо преобладала умеренная партия, которая опасалась радикализма Росаса и стремилась гарантировать себе большинство в конгрессе.
26 февраля 1810 г. умер Торо Самбрано. Вся власть де-факто сконцентрировалась в руках Росаса, который считал первейшей необходимостью для её легитимизации провести выборы и созвать конгресс. В марте прошли выборы в конгресс. Повсюду чувствовалась атмосфера доверия и надежды на новые институты власти[223]. Голосовали лишь избранные горожане, принадлежавшие к выборщикам местных кабильдо. Выборы проводили местные кабильдо, они же имели право квалификации граждан, предоставляя им или нет право голоса. Там же, где не было кабильдо, их роль исполняла хунта из субделегатов (местных чиновников), священника и командира ополчения. Следует заметить, что выборный регламент Кадисских кортесов предписывал всеобщее избирательное право для всех свободных, в том числе индейцев, лишь негры-рабы исключались из избирательного процесса. Но в Чили руководствовались «дореволюционными» принципами и обычаями на выборах всех уровней.
Избирателями могли быть «горожане» — vecinos — имевшие собственный дом, и, главное, «уважение в поселке, где они проживают». Таковыми не могли быть иностранцы, слуги, должники казны. Определение гражданства соответствовало тому, что в Испании и её владениях использовали для идальго, благородного сословия. В Копиапо, например, голосовало только 18 выборщиков. Вместе с тем, положение о выборах открывало возможность политического участия представителям «народа», а не только креольской столичной верхушки. В состав граждан могли быть включены все домовладельцы, в том числе плебейского происхождения, ремесленники, мелкие торговцы[224]. Впервые на политической сцене особый голос получили офицеры, командиры ополчения. Их роль станет решающей в первые годы чилийской независимости.
В течение марта отношения радикалов во главе с Росасом и умеренной партии, чьим бастионом было кабильдо Сантьяго во главе с Инфанте, обострились из-за отправки военного отряда в помощь Буэнос-Айресу. Умеренные не хотели допустить действий, которые могли привести к разрыву с Испанией. Отношения были очень напряжены, и лишь путч полковника Томаса де Фигероа 1 апреля вновь сплотил обе партии перед лицом опасности реставрации старого режима.
На 1 апреля в Сантьяго были назначены выборы в конгресс. Накануне «сарацины» развернули большую активность. Известие о том, что в январе 1811 г. Элио прибыл в Монтевидео с экспедиционными войсками, вселило в испанскую партию надежду на реставрацию. Важную роль в подготовке контрреволюционного заговора играли реакционные священники. В церквях говорили почти в полный голос, что Росас — еретик. 30 марта, 1811 г. в кафедральном соборе Сантьяго была прочитана проповедь, суть которой сводилась к доказательству греховности хунты за неподчинение монарху и за исповедание идей «еретика Руссо», чтение которого было запрещено Инквизиций под страхом отлучения от церкви. Росас не мог не отреагировать, и хунта оштрафовала священника и 2? 5 пригрозила репрессиями”.
В день выборов в Сантьяго полковник Фигероа поднял восстание в своём отряде. С криками здравиц королю и угрозами хунте солдаты пошли в атаку на Консуладо, где должно было заседать правительство. Фигероа был убежден, что остальные части гарнизона его поддержат. Вокруг войск быстро образовалась толпа, и было неясно, кого же поддерживает народ. Аудиенсия посчитала, что переворот уже удался, и поддержала восстановление старого режима.
Тем временем, Росас, находившийся вне Консуладо, развернул бурную деятельность и организовал сопротивление мятежникам. Его поддержали новые войска, созданные патриотами после образования хунты. Росас лично возглавил колонну патриотических войск. Силы противников были неравны, и мятежники в панике бежали. Фигероа был арестован.
Восстание роялистов крайне напугало все партии патриотов и способствовало их сплочению. Хуан Маккенна в своих воспоминаниях рассказывал о тех переживаниях и сомнениях. Когда Росас сказал ему, что целью мятежа была ликвидация его персоны, Маккенна ответил, что целью были все патриоты, и что испанцы не остановятся перед тем, чтобы поступить с чилийцами так же, как с[225] восставшими Ла-Пасом и Кито. На вопрос, что же делать, Маккенна ответил: «Так начнем же жесткую войну против вице-короля и всех этих старых испанцев, захвативших все чины, рудники и торговлю в стране. Они знают, что их монополии и посты находятся в опасности, и чтобы сохранить их, они не оставят камня на камне»[226]. Убеждение в неизбежности военного противостояния с роялистами захватывало даже умеренных патриотов, склонявшихся к поддержке своих радикальных соратников.
Росас воспользовался победой над мятежниками, чтобы окончательно расправиться с оппозиционной Аудиенсией и некоторыми консервативными политиками. По решению хунты Аудиенсия, поддержавшая путч, была распущена. На её месте был образован трибунал, обычный суд. Под арест был взят бывший губернатор Карраско, хотя он не был замешан в восстании. Радикалы и умеренные вместе обрушились на происпанскую партию. По предложению Б. Вера из всех избирательных списков были исключены так называемые «враги перемен», сторонники испанской партии. Среди них оказался бывший секретарь Торо Самбрано Х.Г. Аргомедо[227]. Многих сторонников «сарацинов» выслали из города, некоторых арестовали. Сам зачинщик мятежа по приговору трибунала был расстрелян[228].
Несостоявшиеся из-за путча выборы были перенесены на май, также отложили открытие конгресса. Выборы в столице дали победу «умеренной» партии во главе с Х.М. Инфанте и А. Эйсагирре[229]. Сантьяго избрал 12 депутатов, больше всех остальных округов. Это станет причиной будущих конфликтов в конгрессе. Радикалы ответили на это включением уже избранных депутатов от других провинций в состав хунты, преобразованной в Директорию. До открытия конгресса радикалы получили поддержку части депутатов, вошедших в состав широкого правительства. Кроме того, хунта настояла, чтобы все её члены (Росас, прежде всего) автоматически стали депутатами конгресса. Кабильдо безуспешно протестовало против этих нововведений. Было ясно, что с открытием конгресса противостояние и борьба партий только усилятся.
Радикалы провели решение о создании Хунты безопасности, где они получили преобладающее большинство. В работе этой хунты активное участие принимал союзник радикалов посланник Буэнос-Айреса Х.А. Альварес Хонте. Он был автором многочисленных листовок, направленных против «умеренных» и кабильдо. Х.М. Инфанте и А. Эйсагирре от имени кабильдо потребовали объявить его нежелательной персоной в Чили. Под их давлением 21 июня правительство направило в Буэнос-Айрес просьбу об отзыве Хонте.
Выборы, прошедшие в Сантьяго, представившим вдвое больше депутатов, чем ему было предписано регламентом, дали полную победу умеренной партии кабильдо. Кроме Сантьяго умеренные одержали верх почти везде на севере и в центре. Юг был привержен Росасу, но в Консепсьоне в его отсутствие ультраконсервативный епископ Вильядрес смог провести в депутаты трех противников новой власти. Росас лишился поддержки родного ему Консепсьона. Из избранных по всей стране депутатов четверо обладали майоратами[230], двое были обладателями знатных титулов Кастилии, шестеро — священниками. Только 12 депутатов представляли радикалов, то есть они были в явном меньшинстве. Однако среди них были очень влиятельные и авторитетные деятели: М. Салас, Б. О’Хиггинс, Х.М. Росас, что придавало их голосу большой вес по сравнению с провинциальными депутатам и консерваторам.
Умеренная партия не разделяла стремления радикалов к большему отдалению от Испании. Они хотели реформировать, а не разрушать старую систему, даже идеи автономии были для них слишком революционными. Однако обе партии стояли за свободу торговли и самостоятельное решение чилийским правительством местных проблем. Третьей, самой малочисленной группой были сторонники старого режима, депутаты от Консепсьона и Осорно[231].
Ещё до открытия конгресса на заседании директории 26 июня 1811 г. группа депутатов радикалов представила официальный протест в связи с нарушением Сантьяго его квоты по избранию депутатов. Это заявление подписали Росас, О’Хиггинс, Салас и другие, всего 12 человек. Они угрожали порвать с конгрессом. Депутаты умеренной партии все выслушивали, но отказывались идти на уступки.
4 июля перед открытием конгресса состоялась торжественная служба в кафедральном соборе Сантьяго. С напутственной речью выступил священник Камило Энрикес, недавно вернувшийся в Чили. Он говорил о положении в Испании, о новой ситуации в Чили, о необходимости создания новых институтов власти, которые сделают невозможным деспотизм. Энрикес доказывал, что свобода соответствует духу католической религии.[232]
Он подчеркнул, что хотя чилийцы остаются подданными Фердинанда VII и частью испанской нации, в данных обстоятельствах Чили может рассматриваться как отдельная нация, которая имеет право созвать свой конгресс для устройства будущего страны. Энрикес утверждал: «У чилийской нации есть права, исходя из которых, её представители создадут конституцию и обеспечат её свободу и счастье»[233]. Он говорил о Чили как о независимой нации, которая имеет право на собственную конституцию. Стремление к свободе и счастью людей и наций, согласно убеждению Энрикеса, вытекает из «естественного состояния независимости нации, ибо она состоит из свободных людей по естественному своему состоянию»[234].
Энрикес говорил о будущем, когда Фердинанд VII вернется на трон: «Его великая душа содрогнется от ужаса разрушительного действия монополий, и он сохранит нам свободу торговли. Увидев огромное зло, от которого мы страдали при старом правительстве, он сохранит нам право избирать наших судей и государственных служащих. Сознавая, что наша оборона является нашим собственным делом, он доверит её нашим согражданам»[235].
После службы и речи Энрикеса, демонстрируя преемственность властей, поднялся секретарь бывшей хунты Х.Г. Аргомедо и призвал депутатов принести клятву верности католической религии и Фердинанду VII. Все депутаты исполнили этот ритуал. Затем открылись заседания самого конгресса. Они проходили в подготовленном для этого зале Консуладо, где произвели некоторые внешние изменения. Несмотря на речи о верности монархии, из зала исчезли королевские портреты, монархические гербы, стены побелили известкой, чтобы подчеркнуть скромность и строгость в отличие от привычных для колонии пышных церемоний. Символика играла немалую роль в процессе разрыва с монархическим прошлым[236]. Росас произнес пылкую патриотическую речь, а затем объявил об отставке правительства.
Председателем Конгресса был избран Хуан Антонио Овалье. Он произнес инаугурационную речь с изложением своей концепции «народного суверенитета», увязав его с экономической политикой, которую ранее защищал Консуладо: активный торговый протекционизм. Он говорил: «Мы лишь защищаем естественные права, которые имеет каждое королевство, каждая провинция, каждый город и посёлок, каждый гражданин и человек, это защита собственного существования, своего имущества и неприкосновенности собственности». Овалье призвал развивать собственное производство, сельское хозяйство, создавать мануфактуры, «которые не только обеспечат собственное потребление в стране, но и позволят экспортировать в другие провинции [Америки — А.Щ.]»[237].
На заседаниях конгресса тон задавали умеренные, возглавляемые пресвитером Хуаном Сердой, который был противником Росаса и радикалов, но не выступал против реформ. 8 июля приступили к созданию правительства, новой хунты. Стало сразу ясно, что будут избраны только представители умеренной партии. 29 июля было приято решение, что хунта будет состоять из 3 человек, один из которых по очереди каждые три месяца будет возглавлять правительство. Однако конкретных людей избрать не удалось из-за сопротивления меньшинства.
Радикалы понимали свою беспомощность в конгрессе и предвидели утрату власти. Они подстрекали народ против умеренной партии. 10 июля толпа ворвалась в конгресс и потребовала отзыва «лишних» депутатов от Сантьяго. Командир гренадеров Хуан Хосе Каррера поддержал требования народа. Радикалы всё еще надеялись сохранить власть. В качестве примера они приводили Кортесы в Кадисе, которые сохранили старое правительство, Регентство.
Так и здесь радикалы требовали сохранить старую хунту[238]. Им удалось добиться только небольшой победы по частному, но символическому вопросу.
23 июля в Вальпараисо прибыл английский корабль с агентом Регентства на борту. Он должен был забрать делегатов от Чили в Кортесы и взять собранные для ведения войны в Испании деньги. Ответ конгресса был однозначным и резким: средств для Испании нет, самим не хватает. Это было компрометирующее и умеренную партию решение, означающее дальнейший отдаление Чили от метрополии.
7 августа приступили к избранию членов новой хунты. Однако выборы были прерваны, так как пришло известие о высадке в Вальпараисо вооруженного десанта с английского судна. Радикалы предложили передать власть Росасу для организации вооруженного сопротивления. Большинство не поддалось панике и решило создать комиссию, чтобы разобраться в случившемся. Вскоре выяснилось, что это была лишь уловка радикалов, и никакого десанта не было[239]. На следующий день радикалы не оставили попыток навязать свою волю конгрессу. М. Салас предложил, чтобы члены хунты представляли провинции Сантьяго и Консепсьон. Предполагалось, что от Консепсьона членом хунты будет Росас. Большинство в принципе согласилось, но постановили, что выбирать представителя от Консепсьона должна не сама провинция, а конгресс. Это стало окончательным поражением радикалов.
Несмотря на острое партийное противостояние в конгрессе, главной идеей, овладевшей политиками, была необходимость принятия конституции, основанной на принципах самоуправления колонии. 8 августа 1811 г. конгресс в пылу острых и нелицеприятных споров радикалов и большинства смог принять «Регламент исполнительной власти», в котором конгресс провозглашался представительной властью, выражавшей волю Королевства Чили[240].
9 августа радикалы в знак протеста покинули конгресс, но умеренная партия сохранила спокойствие и объявила выборы на освободившиеся места. Росас уехал в Консепсьон. 10 августа 1811 г. была избрана хунта: Мартин Кальво Энкалада (председатель), Х.Х. Альдунате и Ф.Х. дель Солар (от Консепсьона). Хунте было оставлено лишь административное управление, а все важнейшие вопросы должны были обсуждаться и решаться в конгрессе[241]. Хотя новая хунта и была избрана конгрессом, признанным представителем всей нации, её законность могла быть легко оспорена. В выборах конкретных членов хунты приняли участие только 19 из 49 депутатов, 12 из которых были представителями Сантьяго[242]. Этой несложной арифметикой воспользовались радикалы, отказавшиеся признать новую хунту.
В Консепсьоне кабильдо осудило действия своих депутатов и поддержало радикалов. В Чильяне всё обстояло до точности наоборот. Вместо покинувших конгресс радикалов Чильян выбрал новых, происпански настроенных депутатов, От г. Лос-Анхелес был избран Бернардо О’Хиггинс, принадлежавший к радикалам и покинувший конгресс. 13 августа 1811 г. Кабильдо абьерто Лос-Анхелеса вновь проголосовало за О’Хиггинса и постановило: «Ни при каких обстоятельствах не вступать ни в какие отношения, ни в соглашения или договоренности с теми депутатами, кто избран помимо законных шестерых от Сантьяго»[243]. Это означало отказ в признании легитимности конгресса и правительства. Конфликтная ситуация была чревата гражданской войной.
Первая хунта в Чили (1810–1811) была успешным правительством как во внутренних делах, так и в отношениях с внешним миром. Хунта проводила линию на автономию, которая волею случая досталась чилийцам в результате кризиса монархии и войны в Испании. Хунта не порывала с традицией и законом, признаваемым испанскими властями, в том числе Регентством и вице-королем в Лиме. Вместе с тем, между автономией и сепаратизмом лежит очень тонкая грань. При всей внешней приверженности хунты испанской монархии движение к независимости стало главным направлением политического развития Чили.