Как писал известный историк Хайме Родригес, именно диктатура Карреры привнесла новые идеи в Чили. Каррера распорядился купить в США типографию, в которой печатались декреты правительства, а с 13 февраля 1812 г. — первая революционная газета «Aurora de Chile. Periódico ministerial y político»[306]. Его издателем был священник Камило Энрикес, сыгравший огромную роль в становлении независимого чилийского государства.
Идеолог и пропагандист «революции освобождения» Камило Энрикес родился в Вальдивии 20 июля 1769 г. Родители прочили ему церковную карьеру. В 1782 г. его отправили в Лиму, где он проходил послушание и обучение в монастыре Св. Камиля де Лелиса. Будучи послушником, он попал под подозрение и против него даже был открыт процесс Инквизиции за чтение запрещенных книг. Его спас своим заступничеством священник из Ла-Паса Бустаманте. После этого в 1810 г. Энрикес был отправлен в Кито по делам религиозного ордена. Там Камило Энрикес оказался в центре событий восставшего Кито, провозгласившего создание правящей хунты. Вернувшись в Лиму после подавления восстания в Кито, он узнал о событиях на родине. В 1811 г. он перебрался в Чили и сразу же окунулся в водоворот политических событий[307].
На родине Энрикес оказался в рядах самых радикальных патриотов. Его образованность, ум, яркий язык выделяли Энрикеса среди интеллектуалов Чили. Ему была поручена проповедь на службе в соборе при открытии конгресса 1811 г. Эта речь сделала Энрикеса знаменитым. Именно ему Каррера доверил издание правительственной газеты «Aurora de Chile»[308], ставшей рупором патриотов. В первом же выпуске газеты Энрикес говорил о народном суверенитете и либеральных принципах построения государства, о свободе печати. В «Проспекте», анонсирующем выход газеты, он писал: «Либеральные идеи, уравновешенное, мудрое, гуманное правительство, соответствующее нашему гостеприимному характеру… создадут промышленность, которая будет перерабатывать богатства этой земли». Достичь процветания, по его словам, возможно только при условии укрепления нового правительства, которое выбрало путь созидания системы свободы в Америке. Энрикес настаивал, что нужна именно новая система, так как законы и идеи испанской монархии деспотичны и основаны на насилии[309].
Значение этой газеты в формировании духа патриотизма, независимости и республиканизма трудно переоценить. Даже такой роялистский писатель, францисканец Мельчор Мартинес вспоминал: «Трудно описать словами то удовольствие, которое испытали люди, когда появилась эта газета. Люди шли по улице с газетой в руках, останавливались, встретив кого-нибудь, читали вместе и вновь перечитывали, поздравляли друг друга с таким счастьем; говорили, что уж теперь их невежество и темнота отойдут в прошлое»[310].
В первом номере «Aurora» Энрикес заявил о своих революционных взглядах на политическое устройство. Для него монархия не была лучшей формой правления, ибо страна не являлась собственностью короля. Он утверждал, что все члены нации равны и обладают одинаковыми правами. В основе власти лежит общественный договор, пакт, священное согласие народа на определенный режим правления[311]. Энрикес говорил о необходимости нового общественного договора чилийской нации, отстаивал её право на самоопределение.
Резкий, революционный тон публикаций Энрикеса насторожил правящую группу, не желавшую радикализации политического процесса. В августе 1812 г. хунта установила цензуру и создала комиссию в составе более умеренных деятелей, таких как X. Эганья и М. Салас. Этой же комиссии поручалось выработать регламент печати. Однако Энрикес не смирился с цензурой и публиковал массу переводных произведений радикальной направленности[312].
Другой новой фигурой, сыгравшей важную роль в движении Чили к независимости в 1812–1813 гг., стал прибывший в ноябре 1811 г. из Буэнос-Айреса консул США полковник Джоэл Робертс Пойнсетт. Правительство и кабильдо согласились принять его как официального представителя США в Чили, что означало для чилийцев официальное признание их если не независимости, то самостоятельности[313]. Пойнсетт быстро сдружился с Каррерой и стал его правой рукой во внутренних делах.
Свидетель событий тех лет американец Самуэль Джонстон писал о симпатиях Карреры к США, в то время как Ларраины преклонялись перед британской моделью правления. Он писал: «Хосе Мигель Каррера всегда проявлял чрезвычайное внимание к идеям североамериканцев, обращался с гражданами США со всем уважением, не демонстрируя никакого расположения к англичанам… Когда же партия Ларраинов пришла к власти, англичане стали пользоваться благорасположением правительства, их стали почитать как оракулов мудрости, давших чилийцам понятие свободы и рекомендовавших им английскую форму правления как самую совершенную»[314].
В течение 1812 г., несмотря на противостояние с Консепсьоном, столичная хунта развила бурную деятельность в различных сферах. Каррера издал целый поток декретов, прокламаций, манифестов. Тон этих документов становился все более определенным радикальным, свидетельствуя о неуклонном движении страны к независимости и желании разрушить старый абсолютистский режим, который тогда называли деспотическим. 12 марта 1812 г. Каррера обратился с манифестом к народу: «Мы открыли для себя блага наших прав, в этот светлый день возрождения Америки мы, наконец, сможем воспользоваться живым климатом мира, независимости от пут деспотизма»[315].
Для усиления чувства национальной идентичности осуществлялись различные мероприятия, демонстрирующие чисто чилийский патриотизм. Кульминацией этой пропагандистской кампании было учреждение 4 июля 1812 г. первого национального флага Чили (флаг состоял из горизонтальных полос: голубой, белой и желтой). Затем последовали приказы всем военным и государственным служащим носить трехцветные кокарды в знак патриотической приверженности новой системе. Любому не исполняющему этот приказ грозили штрафы[316].
Большое внимание Каррера уделял проблеме образования. По всей стране расходились приказы создавать школы, в том числе и для девочек. Все женские монастыри обязывались организовать классы обучения для девочек. Говорили о необходимости создания Национального института, где бы готовили учителей. Это было осуществлено позже. Национальный институт был создан по плану Камило Энрикеса в июне 1813 г. декретом хунты. Любопытно, что сразу же среди рекомендованной литературы для обучения появился труд либерального экономиста — просветителя Ж.Б. Сэя[317].
В конце сентября 1812 г. система личной власти Карреры столкнулась с неожиданным кризисом. Между братьями возник личный конфликт, переросший в политический. Стали говорить, что Хуан Хосе хочет восстановить испанское правление, что отчасти было правдой. По утверждению Хуана Маккенны, Хуан Хосе Каррера вступил в прямой контакт с вице-королем и договорился об условиях восстановления испанского владычества в Чили[318]. Другие источники не подтверждают этого факта, тем не менее, вокруг Хуана Хосе собрались сторонники соглашения с вице-королем Абаскалем[319]. Конфликт между братьями из семейной неурядицы грозил перерасти в вооруженное столкновение национального масштаба.
Под командованием Хуана Хосе были лучшие в Чили войска. Хосе Мигель и его другой брат Луис были готовы защищать «новую систему» силой оружия. Хуан Хосе обвинял брата в том, что тот обеспечивает всем необходимым лишь свою гвардию и не дает средств на содержание гренадеров, подчинявшихся ему. Кроме того, он обвинял Хосе Мигеля и его окружение в желании провозгласить независимость в столь не подходящий для этого момент[320]. С трудом Пойнсетту удалось уговорить братьев встретиться в его доме, где усилиями самого хозяина, Хайме Суданьеса и К. Энрикеса их удалось примирить, а Чили второй раз после Консепсьона избежала гражданской войны. Сторонники компромисса с Лимой потерпели серьезное поражение[321]. Надо отметить, что конфликты между братьями повторялись неоднократно. Хуан Хосе не подчинялся приказам командования и правительства, в том числе и в самые тяжелые и решительные моменты борьбы с роялистами в 1813–1814 гг., что повлияло на результат этой войны и способствовало поражению патриотов при Чильяне и Ранкагуа.
Во второй половине 1812 г. главной темой в Чили было принятие временной конституции. Конец 1811–1812 гг. — это время интенсивной идейной борьбы вокруг выбора пути дальнейшего развития. Круг людей, обсуждавших, выступавших и писавших об этих проблемах, был невелик. Среди идеологов революции выделялись интеллектуалы и политики, как чилийцы, так и иностранцы: нашедший убежище в Чили после поражения восстания 1809 г. в Чаркас X. Суданьес (предполагаемый автор «Политического христианского катехизиса»), священник К. Энрикес (также получивший образование за пределами Чили), X. Мартинес де Росас, гватемалец Антонио Хосе Ирисарри, аргентинец Бернардо Вера, чилийцы Мануэль Салас и Хуан Эганья, а также имевший наибольшее влияние на Карреру консул США Пойнсетт.
Самым именитым из них был Мануэль Салас (1754–1841), которого называли «просветителем независимого Чили». Салас представлял умеренную часть высшей чилийской аристократии. Сын вице-короля Перу, успешный чиновник колониальной администрации, Салас был поклонником Б. Франклина и М.Г. де Ховельяноса[322].
С началом кризиса испанской монархии Салас эволюционировал в сторону реформизма, а затем стал союзником радикалов. Критика политики метрополии и предложения властям по ее реформированию у Саласа никогда не были сопряжены с неприятием Испании или монархии. Продолжая говорить о единстве с испанской монархией, что отражало общие чувства креолов на первом этапе кризиса, Салас в то же время был убежден, что без реформ, в том числе и без изменений взаимоотношений метрополии с колониями, невозможно дальнейшее развития Испанской Америки. Он писал: «Было нужно, чтобы всё начало изменяться»[323].
К 1812 г. Салас уже говорил о самоуправлении, о праве нации пересмотреть пакт между Чили и Фердинандом VII. Известным патриотическим памфлетом Саласа был его «Диалог привратников», увидевший свет 15 октября 1811 г. В нем автор оправдывал создание хунты тем, что таким образом Чили хотела обезопасить себя от Бонапарта. Салас утверждал, что Чили действовала в соответствии со свободой воли и правом выбора, а не из слепого повиновения Фердинанду VII[324]. Народ вернул себе первоначальное право избирать власть — и это главное достижение как в Чили, так и в Испании, где нация избрала Кортесы. Салас писал: «Ни один народ не может отказаться от права изменить, улучшить общественный пакт»[325].
Салас подчеркивал: чилийцы сместили «бесчинного и бездарного Карраско» и, чтобы не получить другого подобного ему правителя, образовали своё собственное правительство, хунту. Салас был убежден, что если в Чили вновь вернутся вице-короли и генерал-капитаны, то они будут обращаться с народом как с завоеванными рабами. Он был уверен, что Фердинанд VII, вернувшись на отчий престол, должен будет принять чилийскую делегацию, которая поведает ему, как чилийцы страдали три века колониального господства, когда креолы были отстранены от должностей и власти и испытывали на себе гнет неравенства[326]. Когда Салас писал об этом, он как и все другие, считал, что это произойдет не скоро. Наполеон был в зените своего могущества, а «независимая» Испания ютилась на полуострове города Кадис под охраной английского флота. Главный посыл тезиса Саласа — это достижение самостоятельности, автономии Чили без разрыва с монархией и праматерью-родиной, то есть Испанией. Для Саласа идеалом было независимое чилийское государство в конфедерации испаноамериканских народов под скипетром Бурбонов.
Близкую позицию занимал Хуан Эганья (1768–1836). Ему поручили написать конституцию, он обдумывал и формулировал её положения в течение 1811–1813 гг. Этот проект увидел свет в 1813 г. Пока Эганья работал над ним, он публиковал программные документы, в которых высказывал свою принципиальную политическую позицию. Прежде всего, речь идет о декларации «Права народа» (1813). В ней Эганья настаивал на необходимости созыва континентального конгресса, который сможет определить будущие отношения Америки и Испании: «Народ, который добьется независимости во внутренних делах, во внешних подчинится решению конгресса»[327]. Как и Салас, Эганья был сторонником конфедеративного устройства Испанской монархии, но его идеи постепенно радикализировались.
Проект конституции Эганьи состоял из 277 статей. Про неё X. Суданьес сказал: «Это набор конституционных положений, соединенных вместе без глубоких размышлений над ними»[328]. Конституция повторяла принципы «Декларации прав человека и гражданина» французской революции: «Все люди рождены равными, свободными и независимыми… Общество гарантирует человеку его безопасность, собственность, гражданские права, свободу и равенство»[329]. Проект конституции четко определял: носителями суверенитета Чили являются его граждане.
К своему проекту Эганья написал «Заметки к некоторым статьям конституции» (1813). Здесь он подчеркивал необходимость просвещения граждан, прежде чем допустить их к политической жизни. Он отвергал монархию, ибо такое правление всегда заканчивается гражданским или военным деспотизмом[330]. Выбирая республику как меньшее зло, Эганья мыслил её аристократической и элитарной. Много внимания он уделял этической стороне любой власти. Для создания барьеров деспотизму, коррупции и хаосу Эганья предлагал создать институт цензоров, чей авторитет и мудрость позволят реализовать конституцию в её полном виде. Без моральной власти любые институты государства могут деградировать и разлагаться[331]. Этический республиканизм и аристократизм нового режима правления Эганьи импонировал чилийской элите. Этот проект конституции был предан забвению при Каррере, но стал основой будущего основного закона после провозглашения независимости и республики.
Умеренные взгляды Саласа и Эганьи на левом фланге дополнял Камило Энрикес. Этот священник был самым радикальным идеологом «революции освобождения». На него большое влияние оказали работы Руссо, а также идейные вожди североамериканской революции. Появление Энрикеса в политической жизни Чили в январе 1811 г. ознаменовалось его памфлетом «Кирино Леманчес». В нем он обосновывал теорию общественного договора применительно к отношениям между чилийцами и испанской короной. Главный тезис этого построения — свобода при заключении пакта. «Будущее страны и счастье народа, — утверждал Энрикес, — ныне зависит от представителей народа в Национальном конгрессе, будь то республика или монархия». Примером для него служат бывшие английские колонии в Северной Америке. Он писал о радости, переполнившей его, когда он увидел выбор родины.: «Счастье — видеть отечество, вступившее на путь свободы»[332].
Испанское правление было жестоким и печальным для Чили. Испанская монархия, утверждал Энрикес, оказалась гнилой и бессильной: аристократы предали своего короля. Этот факт должен только радовать чилийцев. «Когда-нибудь, — писал Энрикес, — в Чили будет республика, а власть будет у народа»[333]. В своем ораторском дебюте, выступая при открытии конгресса в 1811 г., Энрикес был вынужден соблюдать умеренность. В его речи звучали слова о свободе, о борьбе с деспотизмом (абсолютизмом), о самостоятельности, его пафос носил явно антииспанский характер, однако всё же он не упоминал о независимости[334]. К концу 1812 г. выступления Энрикеса стали отличаться большим радикализмом.
В 1812 г. на страницах «Aurora de Chile» Энрикес предстал открытым республиканцем. Он доказывал, что клятва верности Фердинанду VII утратила свою силу, так как король был лишен короны и отстранен от власти, что означало его гражданскую и политическую смерть[335]. В этих обстоятельствах чилийцы учредили своё правительство, ибо имеют право на «управление самими собой». В этом суть новой системы — отрицание монархии. В своей газете Энрикес много писал о преимуществах республиканского строя, считая его идеальной политической системой[336].
В подкрепление своего республиканизма Энрикес развернул в газете широкую пропаганду политического опыта США, который был для него идеалом и образцом для подражания. США представляли собой пример умеренности, баланса демократии и управляемости при сохранении всех гражданских свобод. В газете он публиковал сделанные им переводы речей Джефферсона, Вашингтона. Опыт американской революции противопоставлялся французской, являвшейся для Энрикеса символом анархии и тирании низов. Ужасы этой великой революции он объяснял тем, что «свобода — это трудно перевариваемый продукт, народ не готов к его потреблению, так как у него пока нет принципов, взглядов, проектов; от рабства он может перейти лишь к анархии или пойдет по другому неверному пути»[337].
Французская революция вызывала отторжение практически у всех чилийских патриотов, как у умеренных, так и у радикалов. Так, один из сторонников Росаса, исповедовавший радикальные взгляды Хуан Маккенна в письме О’Хиггинсу от 20 февраля 1811 г. писал, что счастлив, так как Чили не была колонизована французами, иначе бы он никогда не согласился бы с созывом конгресса и правом народа на принятие законов. Причиной этого была ещё свежая память об «ужасах» Конвента во Франции, где родились такие чудовища как Робеспьер, Марат, Дантон и прочие[338]. Но вместе с тем чилийские радикалы, прежде всего К. Энрикес, проповедовали именно идеалы французской революции и республики.
Большой энтузиазм у Энрикеса вызвало провозглашение первой венесуэльской республики. «Aurora de Chile» печатала речи Франсиско Миранды и документы республики[339]. Для Энрикеса это стало сигналом начала нового этапа в деле освобождения Америки. Независимость и республика были для него главными целями борьбы.
Энрикес считал, что революция в Чили вступила в полосу застоя, топчется на месте, а между тем, нужно развитие и радикализация. Он писал: «Какая же у нас цель? Свобода и процветание! Свобода уже провозглашена. Национальное процветание придет лишь с развитием науки, искусства, сельского хозяйства, промышленности, торговли, экономики, с упрочением новых законов»[340]. По его мнению, было необходимо приступить к главному: установить демократию и независимость, ибо «просвещение, промышленность, торговля процветают только при гражданской свободе»[341].
Для Энрикеса гражданские свободы, естественные права были главной целью борьбы за освобождение. Его идеи, пожалуй, в самой полной мере отвечали идеалам французской революции. По убеждению Энрикеса, правительство оправдывало своё существование, только если гарантировало эти права. «Эти права — равенство, свобода, безопасность, право собственности и право на сопротивление угнетению. Все люди рождаются равными и независимыми, они должны быть равными перед законом», — писал он[342].
Энрикес утверждал: «Собственность — это следствие свободы и безопасности»[343]. Обеспечить её можно только при гражданских свободах. Именно демократия гарантирует все свободы и безопасность граждан. «Гражданские свободы так же нужны, как и свобода нации»[344]. Свобода сопряжена, по убеждению Энрикеса, с равенством всех граждан, в том числе и индейцев: «Стремление к свободе сопряжено с желанием равенства. Индейцы должны быть признаны равными нам». Эта нация, арауканы, нуждаются в просвещении и свободе[345].
Энрикес видел в простом народе источник силы и свободы Чили. Однако для того, чтобы «плебс» стал достойным действующим лицом политической жизни, чтобы он стал народом, необходимо просвещение и распространение среди него новых, прогрессивных идей. Уметь читать, писать и считать — вот путь цивилизовать чилийский народ. Он писал: «Не только знатные и богатые должны разбираться в принципах новых идей, но и плебеи, ремесленники, рабочие и большая часть женщин»[346].
Свобода, по мнению Энрикеса, никогда не станет реальностью без независимости страны. Он писал: «Америка хочет быть свободной, чтобы трудиться во имя собственного счастья»[347]. Энрикес призывал: «Объявим же о нашей независимости, только это может стереть с нас клеймо мятежников, которым нас награждает тирания. Только независимость может дать нам достоинство, дать нам союзников среди великих держав, внушить уважение нашим врагам!»[348]
Энрикес доказывал, что Америка впустую ждет свободы и отношения на равных от метрополии. В 1813 г. он написал работу «Катехизис патриота», которую опубликовал в новой газете «Monitor Araucano», пришедшей на смену «Aurora». Там он писал: «Кто такой патриот? Это — друг Америки и свободы… Свобода нации — это независимость, а это означает, что судьба родины не будет зависеть от Испании, Франции, Англии, Турции или кого-либо еще, то есть она сама будет управлять своими делами». Свобода нации — это осуществление её естественного права[349].
Идея союза и конфедерации в рамках монархии более не выдерживала критики. Кадисские кортесы отказались удовлетворить требование свободной торговли, исходившее от всех депутатов от Америки. «Чего ещё ждать?» — вопрошал Энрикес. Он писал: «Пришло время, когда каждая провинция Америки, наконец, провозгласит себя свободной и независимой на основе своих неотъемлемых прав… Родина моя, провозгласи себя независимой и освободи себя от клейма мятежника»[350]. Взгляды Энрикеса были близки Каррере. Их разделял также ближайший друг и сподвижник Хосе Мигеля консул США Пойнсетт.
Пропаганда Энрикеса делала своё дело. Всё большее число чилийских политиков, в том числе и оппозиционных режиму Карреры, склонялись к открытому провозглашению независимости. В начавшей выходить в 1813 г. в Сантьяго газете «El Semanario republicano» Хосе Антонио Ирисарри писал: «Мы должны стать независимыми, если не хотим снова впасть в рабство… Мы ничего не теряем, заявив о нашей независимости от Фердинанда… У нас только один король — суверенитет народа»[351]. В этой газете все чаще звучали призывы провозгласить формальную независимость Чили, не прикрываясь лояльностью к Фердинанду VII[352]. В 1812–1813 гг. среди большей части чилийской элиты укрепилось осознание неизбежности провозглашения независимости.
Несмотря на это предложенная чилийцам в октябре 1812 г. временная конституция не порывала с автономистскими настроениями умеренных. Джонстон так писал о ней: «Временная конституция включает в себя все либеральные принципы, но по-прежнему признает суверенитет короля. Здесь все говорят, что это нужно до тех пор, пока у них не будет оружия, и тогда они объявят себя независимыми от испанской короны»[353].
Проект конституции был написан и отредактирован Камило Энрикесом под диктовку Хосе Мигеля Карреры и Пойнсетта. Целью Карреры была легитимация собственной диктатуры. Эганья, уже год составлявший свой проект, с обидой написал в своем дневнике: «Некие люди из народа собрались и написали временную конституцию»[354]. Была создана конституционная комиссия, в состав которой вошли Энрикес, Салас и Ирисарри. Текст был готов к октябрю 1812 г.
22 октября конституцию обсудили в правительстве и после недолгих дебатов приняли. Было решено провести конституцию через процедуру «народного одобрения»[355]. С 26 по 28 октября её текст был выставлен в кабильдо городов для всеобщего ознакомления. Под ней подписывались все граждане (речь шла лишь о «достойных», знатных горожанах) и военные. Так как добровольно пришли поставить свои подписи лишь немногие, солдаты силой приводили горожан, избивали несогласных и подписывали текст от их имени[356]. После этого «народного» одобрения 31 октября было объявлено о принятии конституции, а губернаторам провинции предписано принять её, не читая.
Основной закон именовался «Временный конституционный регламент народа Чили». В преамбуле излагался ход событий 1809–1810 гг.: кризис монархии, свержение «коррумпированного правительства» Карраско. Указывалось: «Чили с равным правом по необходимости повторила то, что сделала Испания, отвергла те бесчинства, которые совершали в Америке власть предержащие, злоупотреблявшие доверием суверена»[357]. Народы Чили сами решили избрать свое правительство. Новая конституция декларировала основные гражданские свободы, равенство всех чилийцев в правах. Самым сложным был вопрос об отношениях с испанской короной. Статья 3 устанавливала: «Король Фердинанд VII должен принять нашу конституцию, так же как и конституцию Испании. От его имени будет править хунта, которая станет ответственной за всю внутреннюю и внешнюю политику»[358]. Принятие конституции королем было условием сохранения Чили в составе Испанской империи, но при этом означало фактическую независимость стра ны.
«Временный конституционный регламент» устанавливал новую структуру политической власти. Учреждался Сенат, являвшийся высшим органом власти и представителем всего суверенного народа Чили. Статья 8 декларировала: «Право суверенного народа — устанавливать налоги, объявлять войну, заключать мир, печатать деньги, заключать союзы и торговые договоры, назначать послов, перемещать войска, решать споры между провинциями, назначать губернаторов, служащих всех классов и все другие полномочия, которые не заявлены в данной конституции». Сенат избирался по подписке (через сбор подписей избирателей) сроком на 3 года без права переизбрания. Председатель назначался по очередности каждые 4 месяца. Всего было 7 сенаторов, по 2 от Кокимбо и Консепсьона, и 3 — от Сантьяго. Сенат должен был собираться не реже 2 раз в неделю или ежедневно[359].
Исполнительной властью являлась хунта, председательство в которой также передавалось по очереди каждые 4 месяца. Вместе с конституцией были предложены для подписи списки членов Сената, кабильдо, хунты[360]. Кабильдо, где во времена колонии должности замещались через аукцион и систему продажи должностей, а затем это формально закреплялось выборами, на которых голосовали старые члены совета, отныне должен был полностью избираться по системе подписки. Учитывая, что имелся только один правительственный список, демократизация была лишь лозунгом, которым оправдывали свои нововведения творцы конституции.
«Временный регламент», несмотря на уже цитированную статью 3, был республиканским по духу. Он устанавливал представительное правление и закреплял полную внутреннюю и внешнюю автономию, то есть фактическую независимость. Как проекция в будущее, это документ предвещал республику в Чили.
Казалось, что и хунта, и Сенат, и кабильдо должны были быть абсолютно лояльными властям, то есть Каррере и его окружению. Вместе с тем в Сенат были избраны люди различных политических взглядов, как друзья Карреры, так и просто авторитетные деятели. Среди сенаторов были X. Эганья, Г. Марин, К. Энрикес, Н. де Ла Серда. В хунту были избраны Хосе Мигель Каррера, Х.С. Порталес, П. Прадо. Секретарем хунты стал М. Салас[361]. Несмотря на очевидное доминирование во всей властной структуре людей Карреры, новое правительство было чуждо узкогрупповым интересам одной семьи. Это было действительно представительное правительство, в которое вошли самые уважаемые политики страны.
23 ноября 1812 г. хунта принесла клятву конституции, и Сенат официально вручил ей всю власть в стране[362]. Сенат начал свои заседания 1 ноября 1812 г., но его роль была ничтожна, всё решала хунта.
Первые действия нового правительства были направлены на укрепление его власти. 24 ноября 1812 г. прессе запретили какие-либо антиправительственные публикации. Речь не шла об установлении цензуры, более того, писалось о важной роли свободы прессы в обществе. Однако за любые оппозиционные высказывания издателям грозил штраф[363]. В январе 1813 г. Каррера в очередной раз раскрыл «заговор Ларраинов», руководящие нити которого, как утверждал он, шли к Росасу в Мендосу[364]. Во главе заговора стоял секретарь Карреры и его друг Мануэль Родригес, но это дело стало поводом для репрессий против консерваторов и умеренных. На этот раз опала ждала в очередной раз Х.Г. Аргомедо и Ф. Переса. Всех замешанных в заговоре выслали из страны. То, что во главе заговора стоял ближайший сподвижник диктатора, свидетельствовало о серьезном недовольстве Каррерой внутри страны[365].
Самой сложной проблемой был конфликт с церковью. Первая хунта, хотя и вызывала подозрения церковников, все-таки декларировала преданность испанской короне и католической религии. С течением времени стало более очевидным, что «новая система» предполагает большие изменения во внутренней жизни страны, которые неизбежно затронут и церковь. Большая часть священников не приняли новых идей и нового порядка вещей. Однако были и такие, кто активно поддержали патриотов. Самым известным идеологом освобождения был священник К. Энрикес. После испанской реконкисты епископ Сантьяго составил список из 64 священников (при общем списочном числе клириков в 600 человек), которые активно поддержали правительство «Старой родины»[366]. Напряжение в отношениях с церковью нарастало по мере ухудшения отношений с вице-королем. Церковь не была однородной, но её иерархия однозначно противилась всяким реформам, а идеи свободы мысли, равенства людей и религиозной терпимости рассматривались как вольнодумство и ересь.
Каррера хотел поставить во главе вакантной на тот момент епископской кафедры человека с патриотическими убеждениями, а, следовательно, независимого от консервативной курии в Риме. Очевидно, с целью подчеркнуть независимость от Рима Каррера совершил очень странный и конфликтный поступок. В статье о государственной религии Чили он из формулы «римская апостолическая католическая» специально убрал слово «римская», что было немыслимо для клира, в том числе и с догматической точки зрения ввиду существовавшей схизмы с Востоком. Возникла напряженность в отношениях с церковью. В конце концов, Каррере удалось назначить на место епископа Сантьяго своего ставленника Рафаэля Андреу-и-Герреро[367].
Конфликт с церковью произошел перед самым серьезным испытанием для патриотов — роялистской военной интервенцией. Оппозиция церкви в отношении патриотического правительства сыграла роковую роль в поведении широких народных масс, особенно на юге, когда те массово вступали в королевские войска во время испанской реконкисты. Огромную роль в этом сыграли проповеди церковников, обвинявших патриотов в Сантьяго в ереси и предательстве короля и религии.
Первый этап Войны за независимость (1810–1814), вошедший в историю как «Старая родина», заложил основы будущей государственности независимой Чили. Была принята конституция, созданы республиканские по духу органы власти. С приходом к власти Карреры наступил этап военного цезаризма демократического типа. Диктатура не только не ограничила политическое участие различных социальных групп, а напротив вывела политику из узкого круга патрициата Сантьяго, представлявшего исключительно торговую олигархию и земельную аристократию, к более широким массам народа, прежде всего, военным, выходцам не только из элиты, но и из «плебейских» слоев населения.