Карраско предпочитал искать ответ на вызовы кризиса империи в усилении репрессий против предполагаемых сепаратистов. В конце 1809 г. он приказал арестовать двух креолов из Консепсьона, подозреваемых в подрывных действиях. В ноябре того же года Карраско издал приказ об изгнании из Чили всех иностранцев. С декабря 1809 г. он всюду искал заговоры, но не обнаружил никаких фактов революционной деятельности[126]. После восстаний в Чукисаке, Ла-Пасе и Кито в 1809 г. Карраско опасался беспорядков, хотя ничто этого не предвещало. В конце апреля 1810 г. он получил конфиденциальное письмо из Буэнос-Айреса от вице-короля Сиснероса, в котором тот сообщал, и не без основания, о возможной революции в Рио-де-Ла-Плате. Сиснерос не ошибался, так вскоре и случилось. В письме он рекомендовал Карраско усилить надзор над креолами, их тертулиями (салонами), ночными собраниями и прочим.
Карраско был в панике. Он написал запрос в Лиму, выясняя, что ему следует предпринять при очевидной оппозиции кабильдо. Он также потребовал от Аудиенсии более активных действий по раскрытию возможного заговора[127]. Ночью 25 мая 1810 г. (по иронии судьбы в этот день в Буэнос-Айресе была учреждена революционная хунта) Карраско приказал арестовать видных представителей креольской аристократии Х.А. Овалье, Б. Вера и Х.А. Рохаса[128]. Губернатор сразу призвал к себе 5 оидоров, чтобы разделить с ними ответственность за этот шаг, так как в душе не верил в виновность креолов, но решил устроить показательные репрессии для устрашения кабильдо. Оидоры рассмотрели составленное Карраско дело и признали оправданность ареста.
Арестованные обвинялись в заговоре во имя независимости. Позднее в донесении в Испанию на имя короля эти три креола назывались Карраско «главными двигателями республиканского движения»[129]. И действительно, к делу была приложена запись их частных разговоров. Овалье высказывался в том смысле, что Чили должна оставаться независимой, но он имел в виду не независимость не от Испании, а от других иностранных держав, в первую очередь, от Франции. Обвинители умолчали об этой части его речи и квалифицировали ее как опасную и сепаратистскую. На самом деле Овалье и другие члены этой группы были консерваторами, принадлежали к высшей креольской знати, и в тот момент они ни секунды не сомневались, что Чили должна оставаться частью испанской монархии[130].
Арестованных сразу же выслали в Вальпараисо, чтобы затем без промедления отправить на суд вице-короля в Лиму. Им запретили даже проститься с родными. Овалье и Рохас были людьми преклонных лет и могли не выдержать дороги. Такая неоправданная жестокость вызвала взрыв возмущения в городе. Всё накопившееся недовольство против Карраско вырвалось наружу. Во главе протестующих стало кабильдо.
Арест трех именитых граждан должен был запугать горожан. Он был сделан в подтверждение серьезности намерений губернатора, который накануне издал приказ с угрозами наказания за революционные высказывания и тайные разговоры[131]. После 25 мая по городу постоянно стали ходить военные патрули. С решительным протестом против действий Карраско выступило кабильдо, и даже Аудиенсия не разделяла жестокость действий Карраско. Кабильдо 28 мая потребовало полноценного и законного расследования в Аудиенсии, для чего арестованные должны были остаться на родине, а не отсылаться в Лиму. Карраско же хотел полностью подавить оппозицию в кабильдо и приказал, чтобы все заседания городского совета проходили под председательством советника губернатора. Кабильдо подчинилось, но заявило о несогласии и обещало обратиться к высшим властям в метрополии, так как это было нарушением закона и традиции. Карраско испугался и сразу же отменил своё решение, но в отместку приказал немедленно отправить трех арестованных в Лиму[132].
Однако под давлением местных аристократов Карраско заявил, что отменяет этот свой приказ. 82 знатных жителя города подписали петицию в защиту арестованных. В ответ, демонстрируя презрение и враждебность к креолам, Карраско устроил обыск в доме Рохаса. Ничего доказывавшего его вину не нашли. Показывая необратимость высылки Овалье, Карраско приказал выбрать на его место нового прокурора. Кабильдо назначило на место Овалье Хосе Григорио Аргомедо, которого Карраско считал своим личным врагом. Кабильдо не стало проводить выборы, подчеркивая временный характер назначения. Это был вызов губернатору[133].
Обстановка серьезно накалилась, когда в конце июня стало известно о революции в Буэнос-Айресе и о создании там хунты. Почта также извещала о потере почти всей территории Испании, которая была оккупирована французами. Многим казалось очевидным, что наполеоновские войска вскоре полностью займут всю Испанию. Губернатор и Аудиенсия осудили революцию в Буэнос-Айресе, но кабильдо на своем заседании 28 июня не смог определить своего отношения к ней, что означало молчаливое одобрение. Всё чаще стали говорить о необходимости создать свою хунту в Чили.
Карраско решил довести до конца дело с отправкой арестованных в Лиму и тайно послал капитана Мануэля Бульнеса (отца будущего президента Чили) в Вальпараисо с приказом о высылке. Бульнес умышленно привез приказ местному губернатору, когда суда уже покинули рейд. Кроме того, Вера был болен, и врач запретил отправлять его морем. В конце концов, Овалье и Рохас были всё-таки посажены на ближайшее судно в Лиму. Известия об этом буквально взорвали город, но Карраско лживо заверял, что никто никуда не отправлен.
11 июля в Сантьяго пришли прощальные письма Рохаса и Овалье. Возмущенные горожане направились в центр города требовать созыва «кабильдо абьерто»[134]. Народ вошел в кабильдо. Среди толпы было много офицеров, сочувствовавших народу. Историк Д. Баррос Арана так описывал эти события: «В кабильдо пришли более 300 человек из зажиточных горожан; многочисленные группы людей всех сословий занимали все коридоры и лестницы, и большая толпа стояла на площади. Никогда в Сантьяго не было столь многочисленной и угрожающей демонстрации народа»[135]. Лидерство на этом собрании находилось в руках алькальдов Н. де Ла Серда и А. Эйсагирре, а также прокурора Х.Г. Аргомедо, людей весьма умеренных[136].
Кабильдо направило своих представителей к Карраско с просьбой прибыть на заседание. Тот высокомерно отказал и приказал закрыть кабильдо. В ответ народ вошел в его дворец, а кабильдо в знак примирения согласилось, чтобы Карраско предстал перед Аудиенсией. Доклад перед оидорами Аудиенсии сделал Х.Г. Аргомедо, потребовавший отмены приказа о высылке и удаления самых одиозных советников губернатора. На это Карраско саркастически спросил: «А кто из Вас надеется уйти отсюда свободным?» Аргомедо спокойно парировал: «На площади две тысячи человек, готовых заставить уважать права, которые я здесь защищаю». А другой член кабильдо, Игнасио Каррера, распахнул камзол и, демонстрируя пару пистолетов, добавил: «И все пришли, так же как и я»[137]. Оидоры ушли на совещание, но страсти на площади накалялись. Аудиенсия была вынуждена принять решение: немедленно вернуть арестованных в Сантьяго и уволить виновных чиновников из окружения губернатора. Карраско не смог противостоять этому и подписал решение. Народ успокоился и разошелся по домам.
13 июля стало известно, что арестованные уже на пути в Лиму, и вернуть их нельзя. Народ вновь вышел на улицу. Вооруженные горожане заблокировали армейские казармы, но затем их удалось уговорить разойтись по домам. Весь вечер в городе в разных местах собирались группы горожан, обсуждавших ситуацию.
14 июля креольская партия кабильдо собралась на тайное совещание. На нем было решено выступить 17 июля и создать хунту, как в Буэнос-Айресе. Однако 16 июля оидоры, осознавая опасность переворота со стороны кабильдо, которому симпатизировали военные и большинство горожан, уговорили Карраско уйти в отставку[138] и передать власть старшему по воинскому званию. Им стал Матео де Торо Самбрано, граф Конкисты. Главными его достоинствами было то, что он родился в Чили, был креолом, и что ему было 85 лет[139]. Оидоры опередили заговорщиков, хунта не была создана. Сохранилось традиционное правление, хотя и при новом губернаторе.
Осознавая, что перемена власти в Сантьяго произошла не совсем законно, кабильдо направило в Испанию пространное объяснение своих действий. Некоторые историки приписывают его авторство Мануэлю Саласу[140]. В нем утверждалось, что Карраско — «это человек, воспитанный в Африке, и посему в нем отразился характер карфагенянина, жестокий, лицемерный, бесчестный, непостоянный — подлинно пунический характер». Среди его реальных прегрешений назывались ограбление «Скорпиона», своевольное назначение и увольнение советников, бесполезная отправка копий в Испанию, произвол с арестами знатных горожан. Был намек и на государственную измену: Карраско поддерживал переписку и принимал послов инфанты Карлоты Хоакины. Кабильдо сравнивало его тиранию с правлением Нерона[141].
Если в Испании отставка Годоя и отречение Карлоса IV в пользу Фердинанда (события, предшествовавшие байонскому пленению Бурбонов) назывались свержением «министерского деспотизма», то в Чили в тех же терминах говорили о Карраско и доказывали неизбежность и справедливость образования «свободного правительства».
Новый губернатор Торо Самбрано был умеренным и нейтральным политиком, что объяснялось его преклонным возрастом. Он не стремился к активному участию в управлении. Современники вспоминали, что на заседаниях он чаще всего тихо дремал[142]. Его носил громкий титул графа Конкисты, он не был наследственным. Торо Самбрано, как это водилось в Испании, купил его и даже создал свой собственный майорат, став одним из самых знатных по своему положению аристократических родов в Чили. Однако, именно высокое иерархическое положение и преданность короне, с одной стороны, и креольское происхождение, с другой, делали из него идеальную кандидатуру, способную снять напряженность отношений между испанцами и креолами. В управлении королевством Торо Самбрано во всем положился на своего секретаря Хосе Григорио Аргомедо и советника Гаспара Марина, принадлежавших к умеренной части «креольской партии»[143].
С первых же дней кабильдо постаралось занять ведущее положение в политической жизни, добившись дополнительных уступок со стороны губернатора. 20 июля кабильдо потребовало разрешить назначить 6 рехидоров дополнительно к уже действовавшим, закрепив 3 поста за «патрициями», то есть креолами, и 3 за испанцами. Кабильдо усиливало свою корпорацию, но делало это в примирительном с испанцами духе. 1 августа вождь патриотов Хосе Мигель Инфанте предложил проводить заседания ежедневно, ибо времена наступили чрезвычайные, и кабильдо должно было оперативно откликаться на события[144]. Муниципалитет из сонного, безвластного и рутинного органа городского управления времен колонии превращался в самый представительный и постоянно действующий институт выражения воли горожан.
30 июля Торо Самбрано дал большой банкет в связи со своим назначением. На почетное место он посадил жертву произвола Карраско Б. Вера, вернувшегося героем из Вальпараисо. Речи на банкете задевали самолюбие испанцев, которые открыто демонстрировали недовольство и даже говорили, что надо бы вернуть власть Карраско[145]. С этого момента враждебность двух партий, креольской и испанской, резко возросла и стала непреодолимой. Однако даже декреты, приходившие из Испании, только усиливали креольскую партию.
31 июля 1810 г. пришла почта из Буэнос-Айреса, оповещавшая о роспуске Центральной хунты в Испании и создании Регентского совета. Главное: Регентство приглашало американцев избрать своих представителей в Кортесы[146]. Декрет устанавливал правила выборов, предоставив избирательные права всем гражданам, в том числе индейцам. В Сантьяго не смогли принять их в этом виде, уж слишком демократическими они показались, и ограничили участие в выборах имущественным и социальным цензом. К выборам допускались те, «кто своим состоянием, должностью, талантом или местом в обществе достигли уважения в своих округах». Из числа выборщиков чилийцы исключили всех должников, слуг и неграмотных[147].
Этот декрет усиливал позиции креолов. Прокламация Регентства была написана в тонах крайне либеральных тонах испанским поэтом Мануэлем Хосе Кинтаной. В ней заявлялось: «С этого момента американские испанцы поднимаются до достоинства свободных людей. Теперь вы не те, что прежде, вы не должны гнуть спину под тяжелым ярмом, власть вас больше не рассматривает с безразличием к вашей судьбе и исключительным стремлением получить с вас доход, усугубляя вашу темноту и невежество… Ваша судьба впредь не зависит ни от министерств, ни от вице-королей, ни от губернаторов, она теперь в ваших руках… Вы изберете людей, способных уничтожить злую волю и гнет старого режима»[148]. Этот либеральный манифест давал все карты в руки реформистской партии, обвинявшей испанцев и Карраско в бойкотировании предыдущих выборов в хунту. После этого манифеста креолы стали открыто говорить о необходимости образования хунты.
Одновременно Регентство сделало крайне неловкий шаг: назначило новым губернатором Чили бывшего правителя Монтевидео Ф.Х. Элио, свергнутого там местными креолами. Для чилийцев это означало возвращение к временам Карраско[149]. Кроме того, Регентство дало понять, что не готово ввести свободу торговли, чего больше всего желали креолы в Чили.
Кабильдо перешло было в наступление и попыталось провести Кабильдо абьерто для создания хунты 5 августа 1810 г., но Торо Самбрано воспротивился этому. Кабильдо подчинилось запрету. Аудиенcия также сопротивлялась стремлению кабильдо стать решающим органом формирования власти в Чили. Несмотря на оппозицию консервативной Аудиенсии кабильдо стало главным органом принятия политических решений, от которого в большой мере зависел и сам губернатор[150]. 12 августа пришла очередная почта, которая убедила губернатора, что дела в Испании идут на поправку, и он призвал кабильдо признать Регентский совет.
Торо Самбрано запросил у кабильдо его мнение о создании Регентства, ибо кабильдо уже стало ключевым механизмом в политической жизни Чили. Кабильдо собралось 13 августа. Инфанте выступил с речью, в которой высказал сомнения по поводу законности как Центральной хунты, так и Регентства, поскольку хунта не имела права назначать его без консультаций с нацией, в том числе и с американскими владениями. Его поддержал рехидор Фернандо Эррасурис, но большинство было склонно признать Регентство. Принимая во внимание доклад Инфанте, кабильдо решило признать Регентство, но клятвы верности не приносить[151]. Такое двоякое решение не привело к умиротворению. Ходили многочисленные слухи, что Испания полностью потеряна, а в Мексике объявлена республика, и даже в Лиме вице-король якобы выступил за создание хунты[152].
18 августа оидоры потребовали немедленного признания и клятвы верности Регентству. Кабильдо по-прежнему сопротивлялось. Постоянно колеблющийся Торо Самбрано, устав от дискуссий, повелел народу принести клятву верности Регентскому совету, что и было сделано[153]. Это стало большой победой испанской партии. Продолжая наступление на патриотов, реакционная партия начала открыто обвинять кабильдо в желании установить хунту и конституционный режим. Об этом в своих проповедях в кафедральном соборе Сантьяго, осуждая патриотов как еретиков, говорил священник Ромо. Кабильдо протестовало и потребовало запретить эти проповеди[154]. Вместе с тем было ясно, что идеи создания хунты овладели умами креолов.
6 сентября почта принесла удручившие испанскую партию известия о победах французской армии в Испании и о походе войск Буэнос-Айреса на север для подавления роялистов. Эти известия разоружали испанскую партию, отвергавшую всякие новшества типа хунты. Один из лидеров революционеров Буэнос-Айреса Х.Х. Кастельи в августе направил письмо X. Мартинесу де Росасу с призывом создать в Чили свою хунту. Письмо было перехвачено властями, но затем беспрепятственно передано адресату. Власти уже не препятствовали деятельности сторонников создания собственной хунты.
В Чили к этому времени сложился революционный блок с двумя центрами: один — в Сантьяго во главе с кланом Ларраинов и Х.М. Инфанте, второй — в Консепсьоне, на юге страны, с лидерами Х.М. Росасом и Бернардо О’Хиггинсом. Позднее партию Сантьяго стали именовать «умеренные», а партию Консепсьона — «эксальтадос (исступленные)» или радикалами[155]. Наименования партий были весьма условными и не отражали реального радикализма и революционности той или иной группы. По сути это были региональные группы юга и центра страны. Представитель «умеренных» Инфанте по своим политическим взглядам был не менее радикален, чем Росас.
В августе 1810 г. в Сантьяго появились первые революционные прокламации чилийского происхождения. До этого по рукам ходили листки из Буэнос-Айреса. Речь идет о знаменитом «Политикохристианском катехизисе», подписанном Хосе Амор де Ла Патрия (Хосе Любовь к Родине). Чилийские историки уже два века спорят, кто же скрывался за этим псевдонимом. Предполагают, что это был Х.М. Росас, А.Х. Ирисарри или X. Суданьес[156], но подлинный автор неизвестен. Вместе с тем этот документ — основополагающий манифест будущей независимой Чили.
Автор «Катехизиса» доказывал, что после пленения короля и всей его семьи «власть должна быть возвращена народу, то есть своему первоначальному источнику»[157]. Он повторял аргументацию оидоров Чаркас и восставших Ла-Паса о том, что жители Америки не приносили клятву вассальной верности провинциям и жителям Испании. Следовательно, испанцы не обладали юрисдикцией учреждать хунту от имени этих народов: «Они не могли передать Центральной хунте власть, которой у них не было». Автор «Катехизиса» повторял неосхоластические идеи, прежде всего о суверенитете народа, который должен был вернуться к его первоначальному носителю в условиях безвластия и отсутствия короля, то есть были высказаны тезисы теории «общественного пакта» Суареса. Эта теория нашла своё юридическое оформление в старом кастильском законодательстве, известном как законы «Siete partidas», по которым в отсутствие короля власть возвращается к своему источнику, народу, а тот избирает пять достойных граждан (хунту) для управления королевством[158].
«Американцы — свободные люди, а не рабы, и должны создать свои собственные хунты. Примером этому служат Кито, Ла-Пас, Буэнос-Айрес. Однако, — писал автор, — взгляните, что сделали испанцы в Кито и Ла-Пасе, залив эти города кровью патриотов! Европейские правители — тираны. Надо создать конституцию, чтобы обезопасить себя от деспотизма»[159]. Автор «Катехизиса» не видел у Чили общего будущего с Испанией: «Регентство лишь хочет наших денег, а обращается с нами как с рабами. Испания держит Америку в невежестве и нищете».
Амор де ла Патрия писал: испанцы заверяют, что американцы не колоны, а сограждане с равными правами! Однако, «не говорят, что мы можем свободно торговать, и что они покончат с монополиями». Он призывал: «Потомки Кортеса, Писарро и Вальдивии, возьмите вашу судьбу в свои руки. Из рабов станьте свободными людьми!» Иначе Испания вновь будет угнетать Америку. Регентство присылает Элио, этого опасного сумасшедшего, который устроит террор против патрициев. Вывод автора «Катехизиса»: надо создать хунту и встретить Элио штыками своих войск!
«Катехизис» представлял собой образец новой политической мысли. В те времена многие говорили о свободе, но для одних она состояла в равенстве всех перед законом, а для других была лишь восстановлением старых свобод-привилегий. Когда в «Катехизисе» говорится о равенстве, то имеется в виду не производное от старых уложений, законов или дарованных привилегий, а естественное право. Говоря о Конституции, автор «Катехизиса» еще вспоминает старые уложения короны, но также говорит о необходимости новых законов и новой политической реальности, в которой будет главенствовать разум.
Автор «Катехизиса» анализировал различные способы правления и сделал вывод, что «республиканское демократическое правительство, где управляет народ через своих представителей или депутатов — это единственная форма правления, сохраняющая достоинство и величие народа, это правление, больше всего приближающее людей к первобытному равенству, в котором их создал Бог»[160]. Это самая яркая апологетика республиканизма и самый четкий революционный документ, написанный испаноамериканцем на первоначальном этапе борьбы за независимость. Автор выступает со зрелых революционных позиций в отношении Испании и монархии. Республика и независимость — вот цель патриотического движения согласно «Амор де Ла Патрия». По справедливому замечанию А. Джоселин-Хольта: «Катехизис» ещё осторожный, традиционный и схоластический в своих оценках текущих событий документ, выглядит радикальным, новаторским и республиканским на среднюю и дальнюю перспективу»[161].
«Катехизис» был манифестом патриотов, ещё находившихся в плену традиционализма и схоластики, но уже ставивших революционные цели (республика и независимость) в будущем. Появление «Катехизиса» свидетельствовало об определенной зрелости революционеров Чили, о понимании ими пути политической борьбы. Независимость и республика — вот их подлинная цель, но при этом они соглашались, что пока надо действовать осторожно, неизменно провозглашая верность Фердинанду VII. Большинство креолов не мыслили себя в отрыве от испанской монархии. В американских колониях почитание короля было почти религиозным культом. Креолы могли отвергать его приказы, не подчинятся и даже восставать против властей, но никогда не ставили под сомнение величие и власть короля. Лозунг «да здравствует король и долой дурное правительство!» часто звучал на площадях городов Америки.
Людей, мысливших о создании в перспективе независимой республики было ничтожно мало. Однако, как показывает история многих революций, радикальное меньшинство способно возглавить движение, стать руководящей силой, которая в конечном счете и определит вектор движения. Чили под руководством этого меньшинства вступила в период революционных изменений, приведших к появлению нового независимого государства.