В 1887 году окончился мой стаж помощника присяжного поверенного[450] и я возбудил ходатайство в Харьковском совете присяжных поверенных о зачислении в присяжные поверенные. Прошло месяца два, и я не получил уведомления о положении моего ходатайства. Будучи в палате, зашел в канцелярию совета справиться, заслушана ли моя просьба. Секретарь ответил:

— Не заслушана, — и посоветовал повидаться с председателем совета, которым в то время был Падеревский. С ним я не был знаком.

Сообщение секретаря меня обеспокоило, и я сделал вывод, что кто-либо из запрошенных присяжных поверенных дал неблагоприятный отзыв о моей деятельности, ибо все мои документы, отчетность проведенных дел и отзывы патрона были в порядке.

Падеревского нашел в его кабинете, сказал, кто я, и спросил о причине задержания моего зачисления. Он как-то замялся, неопределенно отвечал, почему я более настойчиво просил сказать, в чем дело, и если обо мне имеется определенный неблагоприятный отзыв, то прошу расследовать, ибо моя деятельность безупречна.

На это Падеревский, кстати сказать, конфузливый, вялый по виду человек, сказал:

— Ну что ж, ведь вы можете переменить профессию.

Этот нелепый, совершенно не вытекавший ответ из нашего разговора сильно взволновал меня, и я грубо наговорил растерявшемуся Падеревскому отповедь. Между прочим, я позволил себе сказать, что имею такое же право состоять в сословии, как и он, ибо по знаниям и по деятельности стою не ниже его, затем неприлично хлопнул дверью, зашел в канцелярию, небрежно написал в совет заявление об исключении меня из списка помощников.

Мое душевное состояние в то время нетрудно понять: пять лет большой практики, завоеванное прочное положение среди товарищей и в обществе, и вдруг председатель совета рекомендует мне менять профессию, уйти из адвокатуры неизвестно почему — «по неформальным основаниям». Свидетельство на ведение дел в окружных судах Таганрога и Новочеркасска и в судебной палате у меня имелось, почему был выход — остаться частным поверенным.

Бросив прошение секретарю, я просил возвратить мне мой диплом и выдать удостоверение в том, что пять лет числился помощником. Сказал, что через час зайду и он успеет заготовить нужное. Пошел в канцелярию палаты за справками по делам. Во мне все плакало, и печаль еще увеличивалась, потому что я был вне дома, в чужом городе.

Через час пошел в канцелярию совета. Секретарь попросил меня посидеть и пошел в кабинет председателя. Оттуда вышел присяжный поверенный (фрак и значок), подошел ко мне, сказал, что он член совета Шидловский, и спросил, почему я подал прошение об отчислении. Взволнованно рассказал ему происшедшее.

— Но вы не поняли Ричарда Ивановича (Падеревского). Ему больно было огорчить вас. Вы почему-то настаивали на плохом о вас отзыве, требовали расследования, и Ричард Иванович, может быть, неумело намекнул вам на безнадежность вашего ходатайства и что вы имеете возможность, как способный человек, переменить профессию. А вы наговорили грубостей, были крайне несдержанны и подали сгоряча прошение об отчислении. Зайдите в кабинет, побеседуйте спокойно с Ричардом Ивановичем, извинитесь, порвите прошение, ибо надо подождать — вы не один.

Совершенно сбитый с толку, ничего не понимая, пошел за Шидловским. В кабинете сидели Падеревский и Клопов, член совета. Падеревский ко мне:

— Вы вели себя со мной крайне грубо. Член совета Шидловский объяснил вам, в чем дело. Мне очень тяжело, ибо я связан конфиденциальным уведомлением министерства, но надеюсь, что вы не от меня узнали о том, что министерство предписывает не зачислять евреев в сословие и что скоро будет объявлено надлежащее официальное постановление[451]. Вот почему я уклончиво говорил с вами.

Я извинился за то, что погорячился, и Падеревский возвратил мне прошение. Миновала вскоре опасность воспрещения после пятилетнего стажа оставаться помощником, о чем поднимались разговоры. Еврейская молодежь — юристы стали креститься для получения прав, и министерство, видимо, это поощряло.

Потянулись годы помощничества. Моя практика много расширялась, клиентура не считалась с моим званием, и я нравственно и материально был вполне удовлетворен. У меня фактически занимались помощники, приписанные к присяжным поверенным: Фурсенко, Колосов, Черняк и Осинский проходили свой стаж под моим руководством. Местные присяжные поверенные Ростова и Таганрога оказывали мне неизменное внимание, приглашая на все собрания и совещания, чем подчеркивали, что считают меня полноправным членом сословия. Среди судейских у меня были большие друзья, с которыми общался вне суда. Многие из судейских начинали свою карьеру, когда я вступил в адвокатуру, и добрые дружеские отношения создавались работой в суде и общением вне оного. Хлодовский, ставший старшим председателем палаты, остался моим добрым знакомым, каким был в бытности товарищем прокурора. Со многими я был на «ты». Когда из Харькова приехал впервые новый старший председатель палаты Де-Росси, то председатель суда Мордухай-Болтовский настоял, чтобы совместно с присяжными поверенными был представлен и я. Некоторые члены суда, приезжая в Ростов для проверочных действий по делам, останавливались у меня. Все это вспоминаю с радостью, ибо эти отношения вознаграждали меня за нахождение в «хронических помощниках», и я не чувствовал своего полуправного положения. Когда председателем совета был Егоровский (Харьков), то я много раз исполнял поручения совета в Ростове.

В 1902 году ростово-таганрогская адвокатура решила чествовать меня по случаю двадцатилетия пребывания в помощниках. Во главе стал Зеелер, и завертелась подготовка к оригинальному юбилею. Так как окружного суда в Ростове еще не было, то крамольный юбилей решено было осуществить при съезде мировых судей с разрешения председателя съезда А. В. Скубы. В съезде собрались вся наличная адвокатура с присяжными из Таганрога и Новочеркасска. Присутствовали все мировые судьи, приехали три члена суда, как они говорили, «инкогнито». Поднесли мне теплый адрес в красивой папке, говорили речи, а потом состоялся большой обед, который прошел оживленно. Мой друг и помощник Фурсенко начал свою речь так:

— Досточтимые джентльмены, благодарю вас за теплое, дружеское внимание, которое оказываете моему помощнику (засмеялись). Я не оговорился. Лев Филиппович много мне помогает на тернистом пути адвоката — значит, он мой помощник, а я его.

Обедали весело, много дурили. Юбилей отметили в петербургской газете, если не ошибаюсь, «Речь». Крамольный юбилей не вызвал неприятностей для участвовавших.

В течение моего помощничества были попытки провести меня в сословие, особенно хлопотал И. С. Зеленый, товарищ председателя Екатеринодарского суда, но безуспешно.

В 1903 году образовывалась Новочеркасская судебная палата, и открыли окружной суд в Ростове[452]. В Новочеркасском суде председателем состоял А. Н. Кривцов, бывший член Таганрогского суда, впоследствии сенатор и председатель Верховного суда[453]. Алексей Николаевич был моим давним добрым знакомым. Министр юстиции Муравьев приехал в Ростов с Кривцовым, Крашенинниковым, председателем новой палаты, и Набоковым, прокурором палаты.

Рано утром в этот день меня позвал к телефону Кривцов и со свойственной ему манерой говорить решительно и безапелляционно сказал:

— Будьте дома утром, будьте надлежаще одеты, быть может, мне удастся представить вас министру, будем в Ростове в одиннадцать утра.

Ясно было, что Кривцов решил использовать в моих интересах пребывание министра.

Приготовился. В пол-одиннадцатого Кривцов вызвал меня в городскую управу, где встретил меня и велел ожидать. Я стал похаживать в ожидании предстать пред всесильным тогда Муравьевым. Вышел из кабинета Кривцов и позвал меня. В кабинете городского головы сидело несколько человек. Муравьева нетрудно было узнать: в мундире с жгутами на месте погон. Он встал и подошел к окну. Я представился. Улыбаясь, он сказал:

— В каждом судебном округе имеется свой «знаменитый старик», большею частью цивилисты, а вы криминалист, мне сказали.

Скромно ответил, что в провинции приходится вести дела, не специализируясь.

— Ваша фамилия мне была знакома до беседы с Алексеем Николаевичем. Ведь у нас заседала негласная комиссия, в которой участвовали несколько крупных адвокатов. Был и Плевако. Занималась комиссия злосчастным вопросом о евреях-помощниках. Некоторые члены комиссии настаивали, чтобы вопрос о нескольких помощниках-евреях был выделен и разрешен особо. Стали обсуждать этот вопрос, называли имена, в числе коих Плевако указал на вас. Мне передавали, что у вас много друзей в магистратуре[454] и прокуратуре. Это хороший показатель. Были все данные, чтобы мы с адвокатурой образовали одну судейскую семью, но что-то или кто-то мешает.

Поговорили немного на эту тему.

— Хорошо, — сказал Муравьев, — я попрошу палату представить вас на утверждение по исполнению советом присяжных поверенных необходимых формальностей. Вы не знакомы? — показал рукой на присутствующих.

Я подошел к Крашенинникову и Набокову и представился, а затем откланялся.

Мои друзья присяжные поверенные подали коллективное прошение в совет о зачислении меня в сословие, а затем и я подал прошение[455]. Совет быстро проделал все требуемое и представил в палату, которая запросила отзывы обо мне Таганрогского и Новочеркасского судов и прокуроров этих судов.

Должен несколько прервать мой рассказ и описать последние[456] пережитые минуты до получения долгожданного звания.