Это дело нашумело в 1897 году[266]. Не потому, что оно было событием исключительным. Ничего особенного оно не представляло. В России нередки были случаи, когда баба травила мышьяком нелюбимого постылого мужа. Подсудимая, урожденная Дубровина, принадлежала к зажиточной мещанско-купеческой семье, людей малограмотных, и сама она была очень ограниченной по уму, кой-чему училась. Резников, по матери еврейского происхождения, служил в конторе Дубровиных мелким конторщиком. Таким образом, и подсудимые не представляли сами по себе какой-либо интерес. А нашумело в печати это дело благодаря участию в защите присяжного поверенного Николая Иосифовича Холевы, который всемерно стремился стать «известным адвокатом» и прибегал к рекламе, тратя на нее большие деньги.

Холева был редкой красоты молодой человек, имел хорошие средства, доставшиеся ему по наследству от родителей. Практиковал Холева в Петербурге. За рекламу ему запретил Совет практику на три месяца[267]. Защищая где-то ничтожное дело, он телеграфировал в «Новое время»: «Речь присяжного поверенного Холевы произвела потрясающее впечатление. Присяжные были сильно взволнованы и просили суд сделать перерыв». По недосмотру газеты под телеграммой была подпись: «Холева». За это его осудил Совет. Защищал Холева по назначению суда дело об убийстве на лодке трех-четырех человек. Холева отпечатал этот процесс и свою речь, как говорят, написанную недурно, которую он не произнес вследствие большого волнения. И этот отчет он рассылал, оставлял на скамье в Летнем саду, забывал в вагоне трамвая. Болезненное самолюбие Холевы и стремление попасть в знаменитости породили много рассказов и анекдотов о приемах Холевы[268].

В Ростове-на-Дону дядя Холевы имел большую типографию[269]. Когда возникло дело об отравлении Максименко, Холева узнал об этом от своего дяди. Мать подсудимой, простая баба, и дяди Дубровины, скромные мещане[270], руководились «по делу Сашеньки» советами своего управляющего Леонтьева, через которого Холева, как петербургский адвокат, был приглашен защищать. Привлечен был к делу Аристарх Резников, на которого указывали как на любовника Сашеньки и соучастника в отравлении. Отец Резникова, частный поверенный в мировых учреждениях, пригласил меня защищать сына. Сашенька Максименко и Аристарх Резников содержались в тюрьме.

Обвинение было построено на косвенных уликах. Супруги Максименко жили недружно, детей не было, теща не любила зятя. Резников — развязный, веселый, стал приятелем Максименко и «своим человеком» в доме. Ряд допрошенных служащих и прислуга косвенно подтверждали связь Сашеньки с Аристархом. В числе улик была болезнь Сашеньки, «бели заразного происхождения», причем установлено, что и Резников страдал венерическою болезнью, из чего сделан вывод, что он заразил Сашеньку. Между тем этим легким заболеванием, как говорили, страдал и Максименко. Сплетни, разговоры, семейные ссоры с выкриками Сашеньки: «Когда ты уже сдохнешь!» получили значение на предварительном следствии. Несколько десятков свидетелей и два врача были допрошены по два-три раза, но серьезных улик не было добыто. Покойный Максименко был нелюбим в доме Дубровиных, неожиданно заболел после чаепития и умер с явными признаками отравления, не приходя в сознание. Ясно, что он был отравлен кем-либо из домашних. Но кем? Почему не теща отравила? Почему не кто-либо из приживалок[271] в угоду теще? Почему нужна была помощь Резникова? Чтобы всыпать мышьяк в чай, не нужны пособники, и достать мышьяк совсем легко. Но следователь пошел по более легкому пути. Глас народа о любовной связи жены Максименко с Резниковым? Значит, им нужна была смерть Максименко. И к этому заключению были подогнаны слабые косвенные улики.

Когда я принял защиту Резникова, ко мне пришел грамотей и умник дома Дубровиных, их управляющий Леонтьев.

— Ну вот, — сказал он, — мы пригласили петербургского адвоката господина Холеву, а теперь здесь говорят, что в Петербурге не все первого сорта защитники, и указывают на знаменитых, среди которых Холевы нет. Как по-вашему, кого бы еще пригласить? Нам денег не жаль, надо выручать Александру Ивановну.

Я рекомендовал обратиться к Ф. Н. Плевако, которому нет равного, особенно по такого рода делу.

— Слыхал я про господина Плевако много и думаю, что надо поехать к нему.

Поехал и пригласил.

Между тем Холева уже «звонил» о сенсационном деле, и даже была заметка в какой-то газете, что Холева под руководством известного врача изучает вопрос об отравлении, так как он, Холева, не согласен с выводом провинциального эксперта. Приглашение Плевако и его предстоявшее выступление само по себе представляло большой интерес, а Холева говорил:

— Я и Плевако защищаем!

От Федора Никифоровича я получил любезное письмо по поводу предстоящей зашиты. Он писал, что приедет за два дня до заседания, просил меня собрать некоторые справки по делу и выразил надежду, что я не оставлю его «в чужом городе без покровительства».

Холева приехал в Ростов задолго до слушания дела. Красавец привез невиданные в Ростове туалеты. Местные франты пали духом, глядя на пальто, шляпы, костюмы и обувь Холевы. Дамы таяли!

Был он у меня. Познакомились. Милый, ласковый, сердечный. Волновался по поводу предстоящей защиты. Привез с собой стенографистку. О приезде его в Ростов извещены были петербургские газеты, с местным репортером имел интервью. Шумел! Волновало его участие в деле Плевако.

— Я ему, — сказал он, — написал много интересного по делу, но не получил ответа.

Ежедневно Холева ездил в тюрьму к Сашеньке, подолгу разговаривал с нею. Осмотрел для чего-то квартиру Максименко, записывал разные мелочи, подолгу разговаривал с нелепой мамашей Сашеньки и с мрачными дядями Дубровиными. Работал, добросовестно готовясь к защите.

Получил телеграмму Плевако о приезде. Распорядился оставить для него хорошую комнату в «Гранд-отеле» (там жил и Холева) и поехал встретить великого русского оратора.

Узнать его нетрудно было. Заговорил он со мной с большим дружелюбием. Он умел очаровывать людей. Приехал в гостиницу, не отпускал меня. Был вечер. О деле Максименко ни слова. Интересовался жизнью города, судом местным, адвокатурой. Сказал ему, что защищает также Холева, что он приехал и живет в одной гостинице.

— Пойдемте к нему с визитом, — сказал Федор Никифорович. — Представьте меня, — с усмешечкой добавил он.

Вошли к Холеве в нумер. На видном месте стоял большой стол, заваленный несколькими объемистыми книгами, многими исписанными бумагами в хороших обложках с надписями «Экспертиза официальная», «Экспертиза частная», «Допрос 18 свидетелей таких-то», «Показания врачей» и еще, и еще.

Познакомились. Федор Никифорович открыл одну из книг (учебник химии), оглядел стол и обратился к Холеве:

— Все это вы будете говорить? Знаете, голубчик, хлеб необходим для нашего питания, но ежели человек съест пуд, то лопнет.

Посмеялись. Холева к нему:

— Когда мы условимся, как распределим защиту?

Плевако недоуменно посмотрел на Холеву:

— Да вы, дорогой мой, защищайте и защищайте, а уж я после вас кое-что доскажу.

Ушли мы.

— Красивый господин Холева, — сказал Федор Никифорович. — Погибли мы в глазах дам.

Ужинали мы вместе. Федор Никифорович много рассказывал о некоторых делах своих и как его «осаживали» иные председательствующие в провинциальных судах. Все, о чем он говорил, было интересно, остроумно и своеобразно. Назавтра мы условились приехать в тюрьму, повидать подзащитных.

Повез я Федора Никифоровича, показал ему город. Когда в тюрьме ввели к нам Максименко и Резникова, Федор Никифорович очень внимательно оглядел их, прежде чем заговорил с ними. Из первых ответов на малозначительные вопросы о том, как тяжело сидеть в тюрьме и знают ли они, что показывали свидетели, Федор Никифорович, видимо, уже понял, с кем имеет дело. Глупенькая мещаночка провинциального города и бедовый Резников, получивший уличное воспитание, не представляли загадки. Вдруг Федор Никифорович сказал:

— Удивляюсь, почему следователь не привлек за компанию вашу матушку? Ведь она не любила покойного и не скрывала этого, даже считала, что с вашим капиталом можно было выйти замуж за более интересного человека.

Сашенька и Резников встрепенулись. Она опустила глазки, ничего не сказала. Резников ответил довольно развязно:

— А кто его знает, почему он не привлек. Выдумал себе, что два соучастника, и ничего с ним нельзя было поделать. Прямо не слушал моего объяснения.

Вопрос Федора Никифоровича показал, что он дело обнял. Говорили, что Федор Никифорович будто не изучает дел, рассчитывает на свое вдохновение и даже часто выступает, вовсе не зная дела. Мне пришлось участвовать в делах с Федором Никифоровичем четыре раза, и я пришел к выводу, что этому великому защитнику и не надо было копаться в мелочах процесса. Он своим большим пониманием брал из дела главные явления и тогда открывал один уголок драмы, и блестящая защита поражала богатством языка, тонким исследованием события и глубоким знанием жизни.

— В тот день, — сказал нам Резников, — я не был в квартире Максименко, о чем следователь спрашивал свидетелей. На это обстоятельство я указал, а он мне ответил: «Я вас не обвиняю в непосредственном участии в отравлении. Да, вы не всыпали яда в чай собственноручно, но вы были “душой преступления”».

Федор Никифорович улыбался, слушая Резникова.

— Ну вот, мы познакомились, — сказал Федор Никифорович. — Присяжный поверенный Холева рассказал вам, конечно, как будет происходить суд. Меня вы не имеете о чем-либо спросить?

Сашенька молчала. Резников:

— Знаете, глубокочтимый Федор Никифорович, господин Холева не защитник, а купидон и порол здесь ахинею. Сидит по часу. Меня, конечно, не вызывал, у меня есть защитник, а Александра Ивановна говорит: «Ничего не понимаю, чего он хочет».

— Ну вот видите, — сказал Федор Никифорович, — выходит, что господин Холева объяснил как следует, а Александра Ивановна не могла понять. Значит, вина ее.

Резников почему-то весело засмеялся.

Увели подсудимых. Федор Никифорович определил Резникова как «безразличника». Такие люди способны сделать добро и совершить зло. Их именуют «славными малыми», их любят. Конечно, он мог бросить искру, но ведь это надо крепко доказать. Сашенька не способна убить человека, она добрая. Плохо проведено предварительное следствие. Странно, что Сашенька как-то безразлично относится к происходящему, к своему положению. Уверенность в исходе, так как «нет вины моей», или крайняя ограниченность?

В день суда Федор Никифорович обратил внимание на фамилии состава суда.

— Странно, — сказал он. — Не люблю я буквы Х, а тут посмотрите: председательствующий Хмельницкий, прокурор Хлодовский, член суда Тархов, почетный судья Халибов и секретарь Хандрин. Не к добру!

Поверенный гражданского истца[272], скромнейший и тишайший цивилист Леве, познакомившись с Плевако, почему-то высказал как бы сожаление о том, что не местные адвокаты защищают, а знаменитый Федор Никифорович, вследствие чего положение гражданского истца печальное. Должно быть, сконфузившись, бедный Леве наплел громоздкий комплимент.

Федор Никифорович записал в мою тетрадь: «Гражданский истец Леве — запевало, мотив из “Жизни за царя”, ария “Не о том скорблю, подруженьки”[273]:

Леве:

Не о том скорблю, товарищи,

Не о том я слезы лил,

Что покойного Максименко

Кто-то ядом отравил.

Хор местных адвокатов:

Ты скорбишь не о том, так скажи нам, о чем?

Леве:

Налетели злые коршуны с берегов реки Москвы.

Ах, зачем инородние защищают, а не вы?

Хор:

Ты так мил в этот час, что скорбишь так о нас».

Моя тетрадь, в которой было много интересных записей Ф. Н. Плевако, погибла во время поджога моего дома в 1905 году.

Участие в деле Плевако собрало массу публики. Красавец Холева в изысканнейшем фраке и белье как бы нечайно несколько позже вошел в зал. Курьер нес его портфель и четыре-пять объемистых книг, положив всю ношу на отдельно поставленный столик. Холева разложил содержимое портфеля и книги, несколько цветных и черных больших карандашей и полулисты чистой бумаги. Около Федора Никифоровича лежал обвинительный акт, лист бумаги и огрызок карандаша. У меня одна небольшая тетрадка.

Прочли обвинительный акт, ввели для опроса и приведения к присяге человек пятьдесят свидетелей и трех экспертов. У Холевы оказались отдельные папки для каждого свидетеля. В папки были вложены копии показания свидетеля и вписаны примерные предполагаемые вопросы. То же относительно экспертов. В книгах много закладок. Так обстоятельно и тяжело готовился Холева к защите.

Лишь после обеденного перерыва начался допрос свидетелей. Допрашивали прокурор, поверенный гражданского истца и Холева. Федор Никифорович изредка задавал вопрос-другой. Я решил возможно меньше напоминать о существовании в деле Резникова, и в течение первого дня фамилия Резникова вообще не упоминалась.

Дело затягивалось вследствие допроса свидетелей излишне подробно, с повторениями одного и того же. Особенно старался Холева, выполнявший все то, что он заранее приготовил. На второй день к вечеру Холева уже был изнурен. Во время перерывов заседания я пытался убедить Холеву сократить допрос зачастую совершенно ненужных свидетелей по обстоятельствам установленным и малоинтересным для защиты. Но Холева напоминал ученика, вызубрившего урок и не могущего ответить что-либо «своими словами». Холева разворачивал папку данного свидетеля и пунктуально задавал все вопросы, тщательно заранее выписанные, создавая громоздкий, в большинстве ненужный материал. Так проходили мучительные дни.

Косвенные улики, записанные следователем понятно и гладко на основании показания свидетеля, большею частью не подтверждались в судебном заседании. Мы часто слышали реплики свидетеля: «забыл», «как будто я не так сказал», «а кто ж его знает?». Начиналась канитель:

— Когда вы лучше помнили? Тогда, когда вас допрашивал следователь, или теперь?

Читалось показание, данное на предварительном следствии. Свидетель не узнавал своего показания, записанного литературным языком, а может быть, следователь не точно понял показание. Проходили часы, когда разговоры со свидетелями как будто и не относились к данному делу. Состав присяжных состоял из людей толковых, и они, видимо, недоумевали, зачем нужны большинство мелких и ненужных подробностей. Было томительно скучно, даже подсудимые впали в состояние полного равнодушия и не слушали многих показаний. Но Холева продолжал исполнение намеченной им программы. Несколько оживилось заседание свидетелем доктором Крассой. О нем я должен дать особую характеристику и отвлечься на время от главного дела.

Марк Красса — мой товарищ по гимназии. Честный парень, на редкость тупой, крайне упорный, малосведущий в жизни, мало читавший, но очень добрый и хороший товарищ. Учился неважно, но старательно, кое-как пробирался из класса в класс и благополучно окончил гимназию. Пути наши разошлись. Я поступил на юридический факультет Петербургского университета. Красса изучал медицину в Киевском университете. Года через три после окончания гимназии мы встретились летом в Таганроге. Красса возмужал, обратился в сильного физически молодого человека, у него явился довольно странный апломб, но умственно остался тем же «недалеким Крассой». Ясно было, что университет он окончит и пойдет на службу по какому-либо ведомству в должности врача, но научный багаж его будет невелик. Потерял я Крассу из вида. Лет через двенадцать-четырнадцать я прочел в местной газете о назначении врача Крассы тюремным врачом в Ростове. Вскоре мы встретились на улице, обрадовались и заговорили как старые товарищи. На мой вопрос «Почему ты не посетил меня?» Красса хмуро ответил:

— А ты, может, и не принял бы меня, ты ведь теперь персона, а я мелкий врачишка.

Из нашего разговора я заключил, что Крассу жизнь не баловала и что прежние годы озлобили недалекого Крассу. Служил он городским врачом в Анапе, «но, скажу тебе, такая там сволочь народ — сплошь жулье, и я сбежал». Служил в Ахтырях[274] — и там несладко. Решил поселиться здесь и заняться частной практикой и «службишку нашел». Сообщил, что женился на девице, с которой прижил до брака двух сыновей — «вот ты помоги мне оформить моих детей». Просил его зайти ко мне, но Красса долго не являлся. Пришел он ко мне со старшим мальчиком по поводу усыновления, и я сделал все нужное в суде[275]. Встретились еще раза два, но знакомство не клеилось.

Когда возникло дело об отравлении Максименко, Красса, оказалось, подал первую помощь — не разглядел, что Максименко был отравлен, а определил какую-то сложную болезнь, от которой думал лечить. Когда же затем был приглашен врач Португалов, постоянный домашний врач, и определил отравление, то Красса возражал, спорил. Максименко умер, и вскрытие установило отравление мышьяком[276]. Поползли слухи «о темных действиях Крассы», но следователь установил, что Красса не был знаком с семьей Максименко, приглашен был вечером, так как близко жил, что по заключению трех врачей-экспертов[277] спасти Максименко нельзя было, если бы даже Красса поставил правильный диагноз, и что доктор Португалов, прибывший через час после Крассы, принял все необходимые меры.

Но Красса остался при своем мнении, и когда следователь указал ему на заключение экспертов, то Красса ответил:

— Я при экспертизе не был, как, что они там делали — не знаю. Я верю только в то, что сам вижу.

Холева прочитал это нелепое показание Крассы, ходатайствовал о вызове Крассы свидетелем, особенно еще и потому, что Красса, между прочим, показал:

— Нашли мышьяк, а может, Максименко лечился каким-либо мышьяковым препаратом?

По мнению Холевы, это показание чрезвычайно важное, и он создал предположение, что отравления вовсе не было, для чего вызвал со своей стороны эксперта.

Во время следствия по делу Максименко несчастный Красса попал под следствие по другому делу. В тюрьме умер заключенный. Красса, лечивший его, нашел на теле пятна и определил, не помню точно, какой-то молниеносный пятнистый тиф, в чем, как тюремный врач, выписал удостоверение. Тело предали земле. Затем последовало анонимное донесение прокурору, что два тюремных надзирателя избили арестанта до смерти. Вынули тело, и врачи-эксперты установили, что все тело покрыто кровоподтеками и синяками, происшедшими от избиения, и что избитый умер от нанесенных ему тяжелых побоев, причем поломанное ребро произвело поранение, от которого последовала смерть. Предварительное следствие установило виновность двух надзирателей в нанесении побоев, а доктор Красса был привлечен за сокрытие с корыстной целью совершившегося преступления путем выдачи ложного удостоверения. Мне пришлось испить горькую чашу — защищать Крассу, но об этом расскажу в другой раз.

Ввели свидетеля Крассу. Его показание было нелепым бредом. Вцепился в него прокурор. Гражданский истец всячески старался путем допроса установить, что Красса подкуплен. Бедный честный Красса! Холева оседлал любимого конька в деле, стремясь доказать, что самое отправление сомнительно. Красса пытался доказать свою медицинскую научность. Недоуменно поглядывали на него врачи-эксперты, а Федор Никифорович спросил меня:

— Что это за тип?

Прокурор, между прочим, спросил Крассу:

— Вы состоите под следствием по делу об убийстве в тюрьме надзирателями арестанта?

Красса обозлился и ответил:

— А вам какое до этого дело? Вы меня обязаны спрашивать о деле Максименко и только.

Вмешался председатель, сделал замечание Крассе и предложил ему быть сдержанным.

Федор Никифорович записал в мою тетрадь: «Поговорка пишется: где Краса, там радости. А в Ростове слышится: где Красса, там гадости».

Часа два допрашивали Крассу, и конец еще не предвиделся. Вдруг Красса обратился к председательствующему:

— Господин председатель, позвольте мне уйти.

— Как так?

— Да так, мне нужно.

— Если вам нужен перерыв, то все же вы должны объяснить суду причину. Вы утомились или вам нездоровится?

Красса придвинулся ближе к судейскому столу и достаточно громко сказал:

— Мне нужно пописать.

Председатель внушительно:

— Да вы что, глумитесь над судом? Забываете, где находитесь и что вы — врач, человек интеллигентный?

Крассе задали еще пару вопросов, и был объявлен перерыв на полчаса. Федор Никифорович записал:

Красса просился у суда по естеству сходить туда,

Куда и царь и раб стремятся, когда досыта наедятся.

Но грозен был с Крассою суд и рек: Красса, останься тут.

Красса послушался, остался и, как говорят, в штаны ус…ся.

Во время перерыва мне пришлось убедить судей, что Красса честнейший, скромный, но очень недалекий человек.

Заседание продолжалось. И в этом деле, как и во многих других, сказалась беспомощность большинства судебных следователей в производстве предварительного следствия. И в действительности неоткуда нашим следователям получить надлежащий опыт. Следователи были больным местом в нашем прекрасно поставленном судебном аппарате. Окончив курсы университета, посвящающий себя службе определялся кандидатом на судебную службу, иногда прикомандировывался к судебному следователю, а еще чаще служил в канцелярии суда. Первым повышением по службе была должность исполняющего обязанности следователя. Молодой человек без знания жизни, без опыта в делах, без понимания всей трудности и ответственности деятельности следователя начинал производить следствия по установившемуся трафарету и продолжал эти свои бездарные производства в течение многих лет в чаянии получить повышение, которое является, в сущности, «сдачей в архив» — член суда, пополняющий состав. Были случаи, когда начинавший следователь, проработав несколько лет, получал должный опыт, оказывался способным, и вместо того, чтобы такого следователя удержать на месте, ему давали повышение и представляли на должность члена суда. Таков был порядок. Министр юстиции требовал зачастую объяснения по поводу большого числа оправдательных приговоров. Суды отписывались всяческим обходом должного ответа. А действительность свидетельствовала о бездарности следователей, медленности производства и долгом содержании под стражей до суда. Во времена Щегловитова из прокуратуры уходили более способные — безвременье расшатывало наш великий Суд…

Закончили судебное следствие, и начались прения сторон. В защитительной речи я сказал, между прочим:

— Представим себе, что господин следователь должен был обследовать громадный дом-лабиринт. И вместо того, чтобы осмотреть все комнаты, все помещения, выяснить все, что имеется в этом загадочном здании, следователь даже не проявил обычного любопытства, свойственного человеку. Он заглянул только в первую комнату, дальше не пошел. Ему казалось, что он постиг все остальные комнаты. Поэтому мы не знаем, что в том здании имелось, и теперь мы уже не узнаем. Убит человек. Следователь услышал сплетню, а может быть, правду, что Александра Максименко увлекалась Резниковым. Значит, сделал вывод: они убили. И предварительное следствие успокоилось. Дальше следователь не пошел. А в доме жили еще люди, в дом приходили чужие люди, гости. И в тот вечер была гостья. Гостила сестра покойного[278]. Было много прислуги. Но всем этим лицам задавался один вопрос — об отношениях Александры к Резникову.

Таков был остов защиты. Федор Никифорович пошел еще дальше. Талантливо описав затхлую обстановку дома Дубровиных и отношение тещи к покойному, он мастерски сделал несколько выводов, почему мог быть отравлен Максименко, без указания пальцем на кого-либо. Холева погиб в собранном материале и в попытках доказать, что отравления не было, а могло быть «самоотравление» — слабо вскользь сказал об этом эксперт, вызванный защитой, и настойчиво доказывал Красса. Вскоре Холева почувствовал себя дурно и попросил перерыва. Бледный, с трясущейся губой лежал красавец на диване. Я поил его коньяком и кофе. Отошел немного. Возобновили заседание, через десять минут вновь ослабел Холева, и пришлось отложить заседание на следующий день. Назавтра Холева остался немощным, с убогими мысленками, и кое-как дотянул защиту.

Записать речь Плевако прямо немыслимо. Я читал составленную речь по этому делу, вошедшую в последний сборник речей Федора Никифоровича[279]. Узнать нельзя ту речь, которую мы слышали. Если бы даже речь была записана стенографически, она в чтении не произвела бы того впечатления, какое слушавшие живую речь тогда получили. Плевако был не только мастер слова, но [и] величайший мастер произносить речь. Бесконечные оригинальные мысли, неожиданные меткие характеристики людей, вставленные пословицы и тонкий разбор некоторых обстоятельств дела приковывали внимание слушателей. Прекрасный голос, оригинальное лицо, мягкие движения и свободно льющаяся речь увлекали и восхищали судей, присяжных, нас и всю публику.

От обвинения ничего не осталось. Максименко и Резников были оправданы. По поводу венерической болезни Резникова и заражения ею Максименко Плевако написал:

Извел я три стальных пера,

Суду изготовляя доводы,

Что Резникова триппера

Для белей Сашеньки не повод.

Велико было удивление, когда месяца через два Холева отпечатал отдельной книжкой дело Максименко[280]. Речь Холевы, прекрасно написанная, речь, которую мы не слышали, которой не было. Речь большая. О речи Плевако несколько слов, удостоил меня маленькой похвалой. Но на беду Холевы Сенат кассировал дело, и новое разбирательство было назначено в Харьковском окружном суде.

Через четыре месяца мы предстали в Харьковском суде. Председательствовал Куликов. Обвинял талантливый Шидловский. С Плевако дружно встретились. Народу масса. Холева блистал красотой и платьем. Федор Никифорович ободряющим тоном сказал мне:

— Не горюйте, дорогой, до речей властвовать будет наш красавец над дамами. После речей успех наш.

Подсудимые так же безучастно относились ко второму разбирательству, как и к первому. Эту позицию должно признать правильной. «Я не виновен», — говорит подсудимый, серьезных улик нет, имеются какие-то догадки и неосновательные выводы, против которых надлежаще возразят защитники.

— Бывали вы часто в квартире Максименко? — спрашивает прокурор у Резникова.

— Очень часто, — отвечает Резников, — случалось по два раза и более в день. Я там служил, был дружен с покойным Максименко и его женой, забегал позавтракать иногда, по воскресеньям и праздникам часто обедал, ходили вместе в театр, Максименко хворал, особенно осенью, и я проводил с ними вечера, играли в карты, читал им вслух.

— Вы слышали показание свидетельницы? — говорит председатель. — Она видела, как вы поцеловали Александру Максименко. Что вы по этому поводу можете объяснить?

Резников:

— Быть может, это было в светлое Христово воскресенье, а вообще эта свидетельница шибко выпивает, она не будет этого отрицать, и ей с пьяных глаз могло показаться.

В Харькове дело шло спокойнее. Многие свидетели не явились, их показания читались. Холева оставил попытку опровергать факт отравления. Не было Крассы. Состав присяжных городской. Вошли два профессора, врач, учитель гимназии, инженер и другие. Задавали присяжные вопросы, интересовались делом и старались добыть возможно больше данных. Прекрасно вел судебное следствие Шидловский, и было ясно, что он не согласен с некоторыми выводами обвинительного акта. Плевако очень мало допрашивал свидетелей, я следовал за ним. Холева допрашивал каждого свидетеля, повторялся, надоедал, посылал телеграммы в «Новое время» о ходе процесса, давал интервью местным хроникерам и… стрелял глазами в млеющих дам.

В Ростове дело тянулось шесть дней. В Харькове на третий день после обеденного перерыва начались речи.

Обвинитель в прекрасно разработанной речи, длившейся около двух часов, пришел к выводу, что подсудимые могут быть обвиняемы только в соучастии в отравлении Максименко, но непосредственно не совершили преступления. Они могли догадываться, могли знать о готовившемся преступлении, но не остановили преступную руку, скрыли все, что знают, а следствию не удалось найти непосредственного виновника, который как бы скрылся. Это неожиданно измененное обвинение совершенно успокоило Федора Никифоровича и меня. Нам ясно было, что, если прокурор нашел нужным изменить обвинение, значит, все проделанное обвинением до сего было неосновательно и бездоказательно. Холева же совершенно растерялся. Он, видимо, писал свои речи, заучивал их, как я сказал выше, даже вопросы свидетелям он заранее приготовлял, и нетрудно себе представить, как этот малоспособный защитник волновался. Во время небольшого перерыва до речи поверенного гражданского истца Холева спросил меня:

— Что вы намерены делать?

Подошел Федор Никифорович и, услышав вопрос, ответил:

— Поклонимся суду, извинимся пред присяжными заседателями и пойдем по домам.

Холева же полагал ходатайствовать об отложении заседания по крайней мере на недолго ввиду изменения обвинения, дабы защита подготовилась к этому новому обстоятельству. Мы возражали. Тем не менее Холева посылал телеграммы в петербургские газеты по поводу дела, и его имя пестрило в местных газетах. Для меня было ясно, что он находит людишек, обслуживающих его и делающих ему рекламу.

Холева все же просил перерыва после речи прокурора. Суд уважил и назначил заседание на четыре часа дня. Холева просил «до утра» следующего дня. Мы молчали. Тогда председатель обратился к Федору Никифоровичу по поводу необходимости перерыва. Он ответил, что господин Холева ходатайствует только от своего имени.

— А вы? — обратился ко мне Куликов.

— Я прошу продолжать заседание без перерыва.

Улыбнулись. Старшина присяжных просил продолжать заседание сегодня с четырех, так как предвидится возможность закончить дело сегодня.

В четыре часа дня произнес речь поверенный гражданского истца «старушка Леве», как мы его называли. А за ним Холева. Проделал он опять «ростовский церемониал». Дурно, перерыв, коньяк, кофе, мои подбадривания. После перерыва попытка доказать отсутствие отравления, лепет о недоказанности обвинения… Зачем этому милому человеку понадобилась слава уголовного защитника при полном отсутствии каких-либо данных, я не постиг. Вскоре Холева (через несколько лет) неожиданно потерял рассудок и умер в сумасшедшем доме. В бытность свою в Ростове Холева влюбился в хористку местной оперетки и увез ее в Петербург. Эта миловидная девушка в короткое время завоевала большое внимание публики и стала популярнейшей певицей Вяльцевой.

Речь Федора Никифоровича по обыкновению была бесконечно содержательна и интересна. Его речь окончилась в одиннадцать вечера. Председатель посмотрел на часы, и я понял, что он намерен прервать заседание до завтра. Я попросил слово, приблизился к столу и сказал:

— Даю слово окончить речь через двадцать пять минут, и мы сегодня закончим дело.

Председатель, улыбаясь, согласился. Изменение обвинения дало мне возможность вышутить положение Резникова в деле. Улыбались присяжные, смеялся Резников.

Холева (его корреспондент) поместил в «Новое время» сообщение: «Речь присяжного поверенного Холевы, полная глубокого исследования тяжелого происшествия, произвела на присяжных большое впечатление. После этой трагедии была речь защитника Резникова (без фамилии) — точно изящный и остроумный водевиль развеял атмосферу». О речи Плевако ни слова[281].

Подсудимых оправдали[282]. Кассации не последовало.