Ко мне в кабинет вошел тщательно одетый человек с претензией на «шик». В провинции в будние дни так не одеваются, а во время праздников блестящие приказчики модных магазинов, продающие дамам «многоуважающие сорочки», так облачаются.

Наружность моего посетителя не гармонировала с костюмом. Небольшого роста, плохо сложенный, лицо изрыто оспой, мышиные глазки, безликие, но бегающие, острижен «бобриком», белесоватые волосы торчат щеточкой, на пальцах два-три кольца с бриллиантами и цветными камнями, галстук цвета бедра испуганной нимфы[283] проколот мудреной булавкой, отделанной камнями.

Ласковым, «деликатным» голосом посетитель отрекомендовался:

— Жуков. Изволили обо мне слышать? Фамилия моя известная.

Ответил, что знаю табак Жукова и в Харькове конфектную фабрику Жукова.

— Никак нет, я не из этих Жуковых. Я тот, который, извините, накрывает всяких сволочей и жуликов, имеющих намерение грабить темный народ. Обо мне несколько раз писали и в здешних газетах. Я, знаете ли, продаю мошенникам резаную бумагу вместо фальшивых кредиток…

— Да, вот вы кто. А я подумал, что вы сыщик. Слыхал, конечно, о таких делах, но фамилии вашей не помню. Что же вам угодно от меня?

— Со мной произошла совсем неожиданная неприятность, — с грустью в голосе ответил оригинальный «преследователь мошенников». — Могу я рассказать подробно?

— Пожалуйста!

— До того как я занялся этим самым делом, я служил у старшего нотариуса писцом в Харькове. Переписывал разные бумажки и ходил в казначейство вносить пошлины и прочее. Любил захаживать в уголовное отделение суда и послушать господ защитников и прокуроров. Да-с! Однажды в суде я познакомился с письмоводителем следователя, который, узнав, что я служу у нотариуса и получаю всего 30 рублей в месяц, предложил мне вечернюю работу, часа два-три за 15 рублей в месяц у следователя по особо важным делам. Тоже работа канцелярская. Я согласился. Было это лет пятнадцать назад. Да-с! Как я интересовался разными преступлениями, то вникал в дела, а не работал без внимания. Переписывал как-то постановление о прекращении дела. Полиция задержала человечка одного, который всучил любителю поживиться резаную бумагу заместо фальшивых кредиток. Допросил следователь пострадавшего и обвиняемого и определил, значит, дело прекратить за отсутствием в этом деянии преступления. Вник я в эту историю, познакомился с задержанным человечком, обмозговал все это и надумал заняться, но, конечно, не чепухой на базаре из-под полы, а поставил дело как следует. Да-с! Мерзавцев, желающих поживиться, много, на фальшивки льстятся, разбогатеть хотят без труда. Такого, извините, негодяя не грешно пощипать, раз это не есть преступление и я за такое дело не в ответе. Пошли мои дела ходко. Попадется мне гусь, обработаю, а он замолчит, боится ответственности. Народ подлый и трусливый. Много я их перевидал. Так и горит скорее добыть мои замечательные фальшивки и пустить их в оборот. Нажива большая и верная.

Захлебывается, подлец… А я ему угощение такое поднесу, что надолго меня помнит. Работа моя тонкая-с, можно сказать, психология. Да-с! Расскажу вам всю мою махинацию.

Перво-наперво надобно иметь совершенно новенькие деньги, прямо из экспедиции в пачках, как полагается. Нужны мне трех-, пяти- и десятирублевые, других, мол, не подделываю. Новенькие бумажки добываю в казначействе, в государственном банке[284], а иногда для этого при большом деле надо съездить в Петербург, где их легко достать в нужном количестве. Часть пачек держу в нетронутом виде. Затем заказываю по формату кредиток резаную бумагу с желтоватеньким обрезом, бумагу хорошего качества. Отсчитываю, скажем, чистых бумажек восемнадцать. Прилагаю государственные пятирублевки, одну первую и одну последнюю, перевязываю туго шпагатом казенного образца, обклеиваю бумажным бандеролем казенного образца с цифрой 100, и пачка готова. А потом уже идет психология!

Мое последнее дело и несчастье так вышло. Приехал я в Ростов, где у меня имеется ловкий человечек, маклерок один. А наметил я жулика одного в Новочеркасске. Торговец не маленький, человек богатый, но слышал о нем, что на темное дело идет. Дал я маклерку 35 рублей, десяти-, пяти- и трехрублевые, и велел ему поехать в Новочеркасск, зайти в лавку к указанному господинчику, поклониться низенько и попросить об одолжении — дескать, имел дело с заезжим человеком Жуковым, смаклеровал ему покупку бронзовых вещей, канделябры, часы, шкатулку, и получил от него 50 рублей и должен получить еще 150 рублей. Кроме этих денег получаю еще и с продавца комиссионные. Высмотрел я в вашем магазине гостинец для жены моей, но боюсь платить этими такими новенькими бумажками, каких до сего не видел. Подозрительно мне, что 15 рублей Жуков мне дал старыми деньгами, а 35 рублей новехонькие. А подозрение мое потому, что о Жукове говорят как о сбытчике фальшивых кредиток. Так будьте любезны, посмотрите эти деньги, ежели они хорошие, то куплю эту материю в коробке, что в окне стоит, а то беспокоюсь.

Купец мог, конечно, быть уже обстрелянным или мог догадаться, в чем дело, и ответить маклерку: «Ступай, пока не накостылял тебе шею» или «Я тебе не казначейство или государственный банк. Ступай туда и спроси, ежели тебе нужно». А если заинтересуется — значит, клюнул. В этот раз купец ответил:

— А ну, покажи бумажки.

Осмотрел. Видимо, удивлен был, почему может быть подозрение на такие кредитки, но все же сказал:

— Должен сейчас пойти в банк. Хочешь, пойдем и там спрошу. На вид бумажки правильные.

Пошли. В банке кассир, конечно, сказал, что нет никакого подозрения, настоящие. Подождал маклерок купца и пошли обратно. Купец:

— С чего это на твоего Жукова подозрение такое? Человек бронзу и всякое другое скупает, а его в сбытчики производят.

Тут уж маклерок разные доводы в доказательство. Купил маклерок подарок жене, прощается. А купец ему:

— Хочешь заработать? Так сведи меня с Жуковым, у меня имеются для продажи старинные вещицы, ежели получу хорошую цену.

Уговорились, что купец завтра приедет в Ростов в пять дня и приедет в гостиницу, где я останавливаюсь. Его встретит маклерок и сведет ко мне. У меня, конечно, нумер хороший, на столе коньячок и кофе — это придает солидность. За драпировкой кровать и там чемодан с деньгами. Пришел мой новый жулик. Познакомились. При маклерке он сказал, что имеет вещи для продажи. Уговорились, когда могу приехать в Новочеркасск для осмотра вещей. Предложил ему рюмочку коньячку. Маклерок смылся, извинился, что должен уйти по делу, сказав, что зайдет утром, чтобы узнать, когда ехать в Новочеркасск, ежели он понадобится. Остались вдвоем. Рассказал мой гость о беспокойстве маклера по поводу «новых кредиток». Тогда откровенно как бы сознался, что деньги те были фальшивки, но такой работы, что опознать можно только в экспедиции, ежели окажутся там билеты с теми же нумерами и прочими отметками. Загорелся мой новый приятель! Вижу, что готов пойти на дело. А я вынес чемодан, раскрыл, вынул будто первую попавшуюся пачку, подал гостю и говорю:

— Вы посмотрите, какой товар. В нем один недостаток — больно новый. Значит надо ему поваляться в стойке или надо поносить его в кармане, чтобы потерял свою свежесть.

Развязал мошенник пачку трешниц, удивляется, до чего великолепно подделаны, а я ему эдак небрежно выбросил пятерки, поискал пачку десятирублевых. Не налюбуется, сукин сын. Заговорили о цене. Говорю ему, что меньше 50 % за рубль сдавать не могу. Торгуется жулик, но я, значит, равнодушен, не сдаюсь. Объясняю ему, что сбывать мне по мелочам разным людям нельзя: все же опасно наводнить рынок новыми бумажками и еще, может быть, легкомысленным людям, которые захотят быстро нажиться. Всегда, мол, ищу солидного крупного покупателя, имею дело с одним, много с двумя в городе, и тогда можно быть спокойным.

— Вот, — говорю, — работаю пятнадцать лет, никого не подводил, сам не попадался. Люди наживали, и я не в убытке, не скрываюсь, живу открыто.

Клюнул мой новый друг-подлец и пошел ближе к делу, но торгуется. Я равнодушно держусь и пошел на одну уступку: трешницы могу уступить по 40 % за рубль, а пятерки и десятки ни в коем случае, ибо они себе дороже обходятся — работа сложнее, краски дороже. Выпивали мы, бумажки на столе разбросаны, разговорцы ведем, а жулик норовит выпытать, где подделывают, не заграничный ли товар и прочее. Но я как будто тайну берегу и уклоняюсь отвечать. Собрал я бумажки, перевязал, уложил в чемодан, засунул под кровать.

— Ну как же мы обделаем дельце? — спрашивает.

Отвечаю, что должен знать сумму покупки и должен иметь срок, чтобы съездить в Харьков за «товаром». Пройдет три дня. Если сойдемся, то чтобы он приехал через три дня.

— А вы, — спрашивает, — не можете доставить мне товар в Новочеркасск?

— Не рискую сделать это. Отберем здесь, сделаем расчет. Доставлю товар на вокзал, внесу в вагон. Город Новочеркасск небольшой, движение малое, на меня обратят внимание, приехал какой-то человек с чемоданом к вам и прочее. А вы приедете в Ростов и домой возвратитесь с чемоданом — никто и внимания не обратит.

— Правда, правда, — отвечает, а сам горит, прибыль уже считает. Каторжный народ!

— Я и чемоданчик старый приготовлю, куплю подержанный. Сделаем все чисто-аккуратно. Ведь слежка может быть за мной здесь, и вы в стороне, а я в ответе. А как поезд ушел — вы вне подозрения.

— Правильно, правильно, — говорит.

Решил он на первый раз купить на 10 000 рублей, а затем надеется иметь со мной дело и в будущем.

— Главное, — говорю ему, — никто вас не обвинит. Продали вы скупщику старинных вещей, драгоценности. Получили с него следуемое деньгами вполне по виду хорошими, даже кассир банка признал деньги хорошими. В ответе буду я, Жуков, а не вы.

Уговорились, еще выпили и — до скорого свидания!

Приготовил ему бумажечки, обложив их, все как следует, уложил в мой чемодан, а другой, пустой, приготовил. Как условились, так он приехал в Ростов, а через полтора часа уходил вечерний поезд в Новочеркасск.

Вечер. Моя комната освещена не очень, но и не темно. Стал я считать на бумажке, сколько могу ему дать десяти- и пятирублевых, а трехрублевых сколько, мол, угодно. Подсчитывал, сколько мне получить. Тянул время. Торопит, гад, волнуется, все же страшно ему. Принес пустой чемодан и затем мой с заветным товаром. Тут надо действовать быстренько, ловко. Выбросил на кровать пачки и стал отбирать десятирублевые. Пачки показываю ему, а затем говорю:

— Чтобы вы не сомневались, сколько в каждой пачке денег, ежели угодно, развяжем одну, просчитаем, и вы по толщине пачки увидите, что правильно. Пятерок будет по двадцать, а трешниц в пачке тридцать три, на 99 рублей, и я вам додам по числу пачек по рублю.

Помялся, посмотрел на часы:

— Поспеем, пожалуй, — говорит, — развяжем одну.

Взял я будто первую попавшуюся пачечку пятирублевых, резанул веревочку, сорвал бандероль, отсчитали двадцать штук, вновь завязал наскоро, пригнал точно, хорошо и быстро уложил. Остальные бумажки уже не требовали такой проверки. Торопились, сосчитали, уложил ему всю порцию, додал недостающие рублики пятирублевками, запер чемодан, ключ отдал ему. Выпили посошок. Отдал он мне 10 000 рублей. Говорю ему:

— Я пойду вперед с чемоданом, а вы позади, будто и не со мной, идите себе и здесь, и на вокзале не торопясь, не показывая вида, что вы со мной. Купите себе билет второго класса, и я себе билет куплю, чтобы на случай несчастья видно было, что и я уезжал сам по себе.

Слушал он и говорит:

— Умнеющий вы человек, скажу вам, и как хорошо придумали все, ей-богу!

Ну, в дорогу. Пошел я с чемоданом вперед, он поодаль. Вышли на подъезд.

— Пойдем, говорю, до вокзала вместе, а там опять отдельненько.

Все это проделываю, чтобы он спокойно убрался и не подозревал, что обменяю чемодан с драгоценностями или сбегу. Доехали до вокзала, купили билеты. Пока шли в вагон, пробил первый звонок. Вошли во второй класс. Он сел у окна, я положил на сетку чемодан и сел наискось благодетеля. Были еще пассажиры. Я встал с места, достал папиросу, закуриваю. Второй звонок. Вошел жандарм, идет прямо ко мне:

— Здравствуй, Жуков, ехать собрался? Выходи. Где твои вещи? Чемодан твой бери.

Я молчу, а мой приятель прилип к скамье, морду скосило, не дышит, каторгу видит…

Жандарм к нему:

— Ваш чемодан?

— Н-н-н-нет!

Жандарм ко мне:

— Не валяй дурака, марш.

Взял он чемодан, пошли. Третий звонок, соскочили, поезд ушел. Жандарму «за выход» две сотенные. Взял я мой чемодан и покатил в гостиницу. Воображаю, какое счастье в первую минуту испытал спасшийся от жандарма жулик, хе-хе-хе! Подумайте, господин защитник! Какое удовольствие обработать такого мерзавца на порядочный капиталец, да-с. В гостиницу в таких случаях я не возвращаюсь, а еду домой в Харьков. Уехал в ту же ночь на случай, если покупатель сообразит или заподозрит и возвратится в Ростов узнать, в чем дело. Маклерок мой меня ожидал на вокзале. Я ему отдал чемодан, чтобы отправил в Новочеркасск для сдачи покупателю. Мне, значит, надо было ему всучить резаную бумагу, дабы в случае его жалобы я мог освободиться, потому, повторяю, как вам известно, преступления в этом нет. Не отдать купленной бумаги я считал для себя опасным на случай жалобы. Маклерок отправил чемодан через городскую станцию с доставкой адресату на дом. Сделал, значит, дельце и отдыхал. Но вышло не так. Обработанный тип, видно, с кем-то посовещался, когда получил чемодан и осмотрел фальшивки. Сам ли он понял или сведущий человечек надоумил, что его облапошили как жадного дурака и что большие деньги пропали, но он кинулся меня искать. Оказалось, что он поехал в Ростов, где обратился к жандармскому ротмистру с просьбой указать ему жандарма, который арестовал в поезде некоего Жукова, и что стало с арестованным? Ротмистр, справившись, когда это было и в каком поезде, объявил, что в этот день никто не был арестован и что фамилия Жуков не встречается в записях дежурных вахмистров. Тогда он попросил ротмистра вызвать жандармов, дежуривших в тот день, так как при нем в вагоне был арестован Жуков. Заинтересованный ротмистр навел справку и вызвал в кабинет четырех жандармов, бывших в тот день на вокзале. Ни один из них не был опознан, и все они заявили, что такого случая не было, что заявления или жалобы о задержании Жукова не было, иначе остался бы след о таком деле и распоряжение господина ротмистра о направлении дела.

Прошло месяца два с лишним, и я приехал вновь в Ростов, не знал, что «мой приятель» искал меня в Харькове и что за мной следят в Ростове. В день моего приезда ко мне явилась полиция, произвели обыск, нашли немного «моего товара», меня арестовали и в тот же день доставили к судебному следователю. Я, значит, спокоен, угощаю полицейских табачком. Принесли мне из трактира закусить. Уверен, что буду отпущен. Следователь — человек немолодой, серьезный такой. Опросил меня, кто я и прочее.

— Вот, — говорит, — такой-то обвиняет вас в том, что продал вам ценные старинные вещи: двое часов, табакерку и другие предметы на сумму более 300 рублей, а вы, получив вещи, обманно уплатили ему резаной бумагой, то есть вы обвиняетесь в мошенничестве[285]. Что вы можете объяснить?

Отвечаю, что обвинитель лжет, утверждая, что я купил у него ценные вещи стоимостью в 10 000 рублей. Он должен доказать, что у него такие вещи были, что он привез их в Ростов и передал мне. А было в действительности так: и я рассказал следователю все как было и как я взял молодца «на испуг».

Следователь долго записывал мое показание, затем спрашивает:

— Откуда взялся жандарм для ареста?

Отвечаю:

— Был переодетый человек, фамилии его не знаю, житель он харьковский, адреса его не знаю.

Конечно, я не хотел подвести жандарма.

— Значит, вы, — говорит следователь, — сознаетесь в том деянии, которое я записал с ваших слов и прочел вам?

— Сознаюсь, — отвечаю.

— Подпишите ваше показание.

Подписал. А он еще пишет. Окончил и говорит:

— Так вот, Жуков, привлекаю вас по обвинению в мошенничестве и постановил взять вас под стражу до представления залога в размере 5000 рублей.

— Как так? — спрашиваю.

— Да так, Жуков, — отвечает.

— Ошибаетесь, господин следователь, за такие дела не судят, иначе я бы их не производил.

А следователь с такой усмешечкой:

— Не я ошибаюсь, Жуков, а вы. Было это так до 28 ноября 1904 года, а потом Сенат разъяснил, что такая деятельность, как ваша, есть мошенничество, а так как совершили вы по вашему чистосердечному сознанию обман после решения Сената, значит, будете судимы[286].

Вижу — не шутит. Я ему:

— Что ж, я должен был ежедневно читать решения Сената или как?

— Выходит, что должны знать, ибо решение Сената есть закон. Маху дали, Жуков, отпускаю вас, потому что сознались и потому что вы разделывали ваши делишки в расчете на ненаказуемость, но без залога отпустить не могу.

Стал я просить уменьшить залог.

— Ну хорошо, вносите 3000 рублей, а до вноса должны будете посидеть.

Предъявил он мне чемодан, и в нем только на 10 000 рублей пачек бумаги. Сообразил, гад, не показывать всю полученную бумагу. Хитер! Посидел я четыре дня, пока привезла моя подруга жизни 3000 рублей.

Так-то обернулось дело, а теперь получил обвинительный акт и прошу вас, облегчите мое положение. Верьте, Богом клянусь, никогда не обидел честного человека и не пошел бы на обман этих сволочей, ежели бы закон запрещал. Судим я до сего не был и впредь эти делишки оставлю.

Защиту я принял. Присяжные заседатели много смеялись, когда Жуков рассказывал свои проделки. Соблазнился, по его словам, выгодной покупочкой нахичеванец один:

— Купил немного, на 2500 рублей. Решили, что я доставлю ему чемодан домой. Поехали по трамваю, будто незнакомые. Я с чемоданом, армянин в приятном ожидании большого и верного заработка, а в прицепном вагоне околоточный надзиратель, мой друг. Да-с! Доехали до границы Ростова и Нахичевани. Армянин вышел из вагона, я за ним, а околоточный поодаль. Темновато, освещение слабое. Пошли. Я нагнал покупателя и говорю ему:

— Берите чемодан и ступайте себе потихоньку домой. Зачем и мне зря ноги бить?

— Хорошо, — говорит, — пройдемте еще немного. Направо церковь, а налево большая пустошь, ведущая в степь.

Взял он чемодан, двигается потихоньку. Нагоняет околоточный и кричит:

— Стой! — и засвистал.

Армянин оглянулся, увидел белые пуговицы, швырнул чемодан да проявил такую рысь, что я не думал, чтобы человек мог так бежать. Околоточный свистит, армянин скрылся в темноте, я подобрал чемодан, посмеялись с околоточным здорово!

Таких и других дел было много.

— Только теперь, господа судьи и господа присяжные, — закончил Жуков, — всему этому конец. Верьте, клянусь Богом, раз Сенат признал так, то я больше никогда на такое дело не пойду.

Нетрудно мне было путем допроса торгового казака Ж. установить, что Жуков у него не купил старинных вещей. Прижатый допросом, потерпевший путал показания, сбивчиво пытался уличить Жукова в присвоении ценных вещей, за которые всучил ему резаную бумагу. Присяжные оправдали Жукова.

Пришлось мне еще раз встретиться с Жуковым спустя несколько лет. Раздобрел, стал внешне солиден. Встретились в Пятигорске, куда он приезжал лечиться от ревматизма.

— Живу, слава создателю, хорошо. Скупаю старинные ценности, побывал и за границей, а прежние художества забыл. Спасибо вам за помощь, вспоминаю вашу речь. Дай Бог вам здоровья!