В Ростове-на-Дону на Большой Садовой улице в подвальном этаже большого дома жил и работал токарь Рувим Гоц. Хороший мастер, скромный старик. Старший сын Яша старательно помогал отцу, хорошо изучил токарное ремесло и в 19 лет был искусным токарем, особенно по обтачиванию бильярдных шаров и вообще по работам из слоновой кости. Когда Якову минуло 25 лет, умер отец. Яков отказался от наследства, оставил мастерскую матери и младшему брату, а сам поселился отдельно. Заручившись поддержкой местного зажиточного купца, Яков Гоц (по отчеству Рувимович, по-русски Радионович) занялся производством бильярдов, каковое он со свойственной ему настойчивостью и любознательностью изучил. Яков Гоц энергично отрывался от рабочей среды. Его тянуло вверх, к капиталу. Малограмотный, небойкого ума, но с железной волей и с точно выработанной программой, как ему надо жить и оборачиваться в жизни, Яков Гоц весь отдался делу и преуспевал.

Бильярдное дело было новое на рынке. Существовала в Петербурге одна фабрика Фрейберга, которая снабжала Россию дорогостоящими бильярдами. Кустарно кое-где работали, но правильно поставленной фабрики не было. Такую фабрику создал Гоц. Никогда не выезжавший из Ростова, не зная языков, Гоц поехал в Лондон, нашел связи и стал закупать слоновую кость, которую получал в Ростове по чрезвычайно низким таможенным ставкам. Лет через семь-восемь на него сделан был начет, и таможня потребовала 36 000 рублей пошлины. После долгой волокиты Министерство финансов уменьшило требование до 5000 рублей. Быстро богател Гоц на сдаче в аренду бильярдов и на продаже в рассрочку платежа. Бильярд Фрейберга с шарами стоил 1000 рублей. Гоц стал вырабатывать бильярды по 500–650 рублей. Его коммивояжеры являлись в кофейни, рестораны, кондитерские во многих городах и предлагали бильярды в аренду за 20 рублей в месяц. Бильярдная игра была очень развита в России, но купить за 1000 рублей бильярд было не под силу большинству, а платить 65 копеек в день за бильярд, дающий доход в день несколько рублей и оживляющий торговлю в пивной, ресторане, кондитерской, было выгодно. И бильярды потекли по необъятной Руси. Идею продажи «в рассрочку платежа» Гоц заимствовал у Зингера (швейные машины), и бильярды ходко пошли по клубам и прочее. Хорошо поставленные коммивояжеры и прекрасные бильярды дали блестящие результаты.

Гоц нашел доброкачественное ореховое дерево на Кавказе, значительно дешевле американского ореха. Гоц заказывал бильярдное сукно непосредственно на фабрике, а слоновую кость (самое ценное в бильярде) имел с первых рук в Лондоне. Бильярд стоил себе 400, а потом 350 и 300 рублей, давал арендный доход 240 рублей в год и оставался собственностью Гоца. Фабрика росла, Гоц богател.

С первых шагов своей фабрично-промышленной деятельности Гоц обратился ко мне, и я стал, как он говорил, «мой юриконсу́л». Вырабатывали договоры аренды, продажи и прочее. Дела было много, ибо по условиям договоров споры разрешались в ростовских судебных учреждениях. Гоц женился на миловидной девушке Хейфиц, которая стремилась учиться и развиваться. Бывая часто с мужем за границей, она изучила языки, привезла компаньонку, образованную швейцарку, и с годами стала просвещенной женщиной. Она обтесала внешне своего Якова. Он стал хорошо одеваться, носил выхоленную бороду — совсем англичанин! Но духовно влиять на Гоца жена не смогла. Нажива, деньги и деньги! Детей не было. Жили замкнуто. От своей среды отстали, а к другой не пристали.

Приобрел Гоц два больших дома на Садовой, главной, улице. В третьем сам жил и во дворе большое здание бильярдной мастерской. Мадам барски обставила дом, и у Якова был кабинет, в котором ему решительно нечего было делать. Полагалось иметь в доме кабинет! Так процветал Гоц. Но безоблачного счастья не бывает.

У Гоца была мамаша — сухонькая старушка со сверлящими глазками, злючая, ругательная, властная! Она с младшим сыном вела свое дело, имела достаток, и когда Яков начал делать бильярды, то и она завела фабричку под фирмой «Р. Гоц» и стала на сходстве фамилии действовать, заимствуя способ деятельности у Якова. С уходом Якова после смерти отца старуха оборвала сношения с сыном и не могла примириться с деловыми его успехами. Внешний вид сына, его красивая жена, богато обставленная контора и деньги, деньги доводили злую старуху до бешенства. Как-то молодая Гоц со своей компаньонкой гуляла по людной улице. Нарядная миловидная женщина обращала на себя внимание. Старуха Гоц со своей знакомой проходила по этой улице и, увидев нарядную невестку, вскипела:

— Смотрите на эту паршивку! — громко сказала она. — Ходит с губернанкой! Ты у своей вшивой мамаши тоже с губернанкой гуляла?

Испуганная молодая женщина вынуждена была спастись от руготни и уехала домой. Гоц вскипел и, затаив обиду, стал мстить старухе сильной конкуренцией. Когда старуха с сыном налаживали ставить на прокат бильярд, Яков Гоц посылал своих бойких коммивояжеров — и заказ попадал к нему. Был случай, когда Якову вручили телеграмму «Бильярдная фабрика Гоц» (отправитель вел переговоры со старухой), и Яков отбил заказ. Старуха взвыла, дошла до полного озлобления, ворвалась в контору Якова Гоца, где учинила большой скандал с битьем стекол, а в заключение вопила, что сын избил ее. По словам заведующего конторой, она в исступлении рвала на себе платье, упала на пол, билась головой и проклинала сына. Яков, по словам этого свидетеля, как только старуха вбежала в контору, вышел по черному ходу во двор. Нашлись два еврея, друзья старухи, которые отчасти подтверждали, что Яков ударил мать. Один видел, как Яков Гоц близко стоял около матери, махнул рукой быстро несколько раз и убежал. Другой свидетель видел следы удара на щеке и сдвинутый ударом платок, покрывавший голову старухи. Вскоре после скандала явился ко мне Гоц с повесткой от следователя:

— Что мне делать? Что делать с сумасшедшей матерью? Хоть бросай дела и уезжай. Вот какая-то повестка. Пожалуйста, пойдите, как вы мой поверенный.

Объяснил ему, что он обязан явиться лично, что против него возбуждается неприятное дело, и если обвинение матери подтвердится, то его будут судить присяжные заседатели, и в случае обвинения может последовать тяжелое наказание. Гоц недоуменно смотрел на меня — не шучу ли я с ним? И убедившись, что говорю серьезно, растерялся. Дал ему необходимые указания. Высказал предположение, что следователь, быть может, прекратит дело, если свидетели не подтвердят обвинение. О приведенных выше показаниях двух свидетелей я узнал от моего сотрудника, читавшего полицейский протокол.

После допроса пришел ко мне Гоц. По его словам, «все это чепуха»:

— Следователь хотел, чтобы я подписал ему бумаги, что никуда не уеду, пока не кончится эта чепуха — такой закон. Я ему говорю: «Это невозможно, я должен часто уезжать, а то мои дела могут пропадать». — «Ну, говорит, дайте залог 500 рублей». Я дал.

Но оказалось не «чепуха»!

Следователь и за ним прокурорский надзор нашли улики достаточными, и Гоц был предан суду. Показание заведующего конторой, брата госпожи Гоц, не видевшего начала стычки, не подорвало показаний двух свидетелей, косвенно подтвердивших обвинение.

Явился Гоц с обвинительным актом:

— Смотрите, что они тут написали. Ведь это уже смех, мне прочитал Соломон. И кто поверит, что я ее бил?

Должен сказать, что Гоц сам клиент неприятный. Он не считал нашу деятельность за труд, платил неохотно, страдал, когда приходилось платить, по его мнению, много. По делам его — а их всегда было много — пришлось назначить особого сотрудника. Иногда в производстве бывало пятьдесят и более дел. Гоц любил заниматься пустяками, так как его прямое дело было налажено. К этим «пустякам» он причислял и свои дела судебные. Плаксивым голосом он иногда мне жаловался:

— Ну что это, ей-богу! Вот Михаил Андреевич делает — не может отобрать бильярда, а у меня убытки и убытки! Прямо разор!

Обвинительный акт обеспокоил меня. Я был уверен, что Гоц не оскорбил матери, не ударил, а как обычно делал, сталкиваясь с нею, — уходил. Гоца в городе не любили и не уважали, и можно было опасаться за исход дела. Я не хотел брать на себя ответственность. Неприятно было и то, что Гоц считал дело «пустяком» и не мог понять, насколько оно опасно. Он был хитер по-своему, и я чувствовал, что мои опасения он объяснит желанием напугать его, «чтобы больше получить с него денег». Он меня уважал, исключительно верил, но, по его мировоззрению, мы, адвокаты, те же купцы и должны так поступать в своих интересах. Купец хвалит свой товар, мастер — свои изделия, адвокат — запутывает, преувеличивает значение дела.

Гоц, небрежно:

— Так вы уж, пожалуйста, сделайте то, что надо. Сколько скажете, я заплачу.

— Вот что, Яков Радионович, — ответил я, — ваше дело считаю очень ответственным. Не жалейте денег, человек вы богатый, и я советую вам пригласить кого-либо из крупных адвокатов. Просите господина Карабчевского.

— Вы серьезно это говорите?

— Совершенно серьезно. Если домашний врач находит, что нужна помощь профессора, то больной обязан так поступить, — сказал я.

— Вот тебе и на, — ответил Гоц.

— Время есть, — продолжал я. — Спишусь с Н. А. Карабчевским, узнаю, когда будет слушаться дело, и выясню гонорар.

— А сколько он захочет? — спросил Гоц.

— Думаю, тысяч пять или немного больше.

Гоц побледнел:

— Что? 5000 рублей? Нет, не пишите, мне не надо. И что такое? Вы защищали Резникова, Эсса, и еще, и еще, а мне даете другого. Мы двадцать лет ведем дела, и вдруг такая история….

Смотрю, Гоц уже улыбается, сообразил что-то:

— Ей-богу, Лев Филиппович, вы очень умный человек. Если вашему профессору надо платить 5000 рублей, то сколько же вам?

— Вы, Яков Радионович, по-своему все истолковываете. Подумайте обо всем, что я вам сказал, посоветуйтесь с женой, с Соломоном (заведующий конторой — деловой человек). И тогда окончательно решим, как поступить.

— Ну хорошо, я вам уплачу 1000 рублей, и не будем больше об этом говорить. Мне никого не нужно, кроме вас.

Но предстоящее дело, видимо, его волновало, потому что Соломон, как я узнал («правая рука», говорил Гоц), съездил в Таганрог к Золотареву (известный местный адвокат), познакомил его с обвинительным актом, скрыв фамилию, но сказал, что обвиняемый человек со средствами. Золотарев дал такое же заключение, как и я, согласился принять защиту и определил гонорар в 3000 рублей.

Пришел опять Гоц будто по другому делу, а затем, между прочим, сказал:

— Знаете, если бы я вас послушал и написал петербургскому адвокату, то могло выйти хуже. Значит, я боюсь, я виноватый, выписываю знаменитость, не доверяю вам. А что вы скажете?

— Скажу, что это не вы придумали, а кто-то вас надоумил. Резон в этом есть. Но вы должны убедиться и верить, что дело ваше серьезное и опасное. У вас много недоброжелателей, могут поверить матери, а не вам.

— Ну хорошо, я уже верю, набиваю вам еще одну тысячу, а там — что Бог даст. Я же не виноват.

Месяца через два слушалось дело. С трудом Гоц усвоил, что ему можно и надо сказать суду. Предложил ему не являться в шикарном цветном галстуке и помнить, что он в суде…

Состав присяжных — местные обыватели, крестьян не было. Для суда присяжных такое дело необычное. Председательствовал член суда Штранге, спокойный, сведущий, торжественно ведущий заседание, дружно относившийся к адвокатуре.

Прочли обвинительный акт, ввели свидетелей. Обдумывая план защиты, я надеялся «на помощь милой старушки», которая, насколько я ее знал, непременно должна показать себя. Гоциха — будем ее так называть — нарядилась по-праздничному: муаровое платье, шикарный шелковый платок, на голове кружево. Сложив сухие губки бантиком, просверлив судей своими «черными щелками», она подошла к судейскому столу. Штранге к ней:

— Ваша фамилия Гоц, имя Песя?

— Да.

— Яков Гоц — ваш сын?

— Он мине не сын, а мой разбойник и душегуб! — взвизгнула Гоциха.

Штранге:

— Прошу вас вести себя спокойно и не употреблять резких выражений. По закону я обязан сделать возможное, чтобы склонить вас помириться с сыном, простить ему, если он виноват пред вами.

Гоциха:

— Я ему прощать? (Крикливо.) Зась ему! Он мне мучает, хватает мои заказы, хватает мой прокат — так я ему прощать! Я буду танцевать, когда он получит три с половиной года рештантские!

Штранге:

— Яков Гоц — ваш старший сын. Подумайте, как тяжело быть с сыном во вражде. Быть может, вы предложите какие-нибудь условия для мира?

Гоциха молодцевато:

— Что ж, хорошо. Пусть он закроет свою фабрику, заберет свою паршивку и уезжает из Ростова.

Штранге строго:

— Вы опять употребляете ругательные слова. Если будете продолжать так вести себя в суде, то я лишу вас слова и подвергну взысканию.

Гоциха вытянула сухую желтую шею и стала похожа на змею.

Штранге:

— Подсудимый, вы слышали условия, на которых ваша мать желает с вами примириться и прекратить дело. Что вы скажете?

Гоц:

— Я не могу закрыть фабрику и уехать из родного города.

Штранге:

— Ввиду несостоявшегося примирения суд приступает к судебному следствию. Объявляю маленький перерыв.

Гоц ко мне:

— Боже мой, уже меня судят, что будет?

Успокоил его, объяснил ход дела и высказал мое впечатление по поводу выхода «мамаши».

Заседание возобновили, привели к присяге свидетелей, кроме Гоцихи.

Штранге:

— Песя Гоц, останьтесь, остальные свидетели пока удалитесь. Расскажите, как было дело.

Гоциха:

— Когда мой муж умер и я осталась удовой, то он (головой кивнула на Гоца) прикинулся добреньким. Позвал брата и мине и говорит: «Мне наследство не нужно, разбивать хозяйство не хочу, хозяйничайте себе, а я начинаю другое дело. Бог мне поможет». Уже мине это было с подозрением, почему это такие подарки, и я пошла к людям спросить, что это означает? А люди говорят: «Вы же имеете хорошего сына, вам надо радоваться». Я знала, что он при жизни моего мужа собрал немного денег. Ну, радоваться так радоваться! Узнаю скоро, что он открыл фабрику бильярдов на чужие деньги, и я уже сейчас поняла его хорошие штучки. Нет чтобы с мамашей открывать фабрику, ага, ага! Ну, так я тоже стала делать бильярды без фабрики. Когда же он женился на своей паршивке…

Штранге:

— Еще раз выругаетесь — и я лишу вас слова.

Гоциха:

— А что вы так за нее заступаетесь, она имеет губернантку…

Штранге:

— Замолчите.

К товарищу прокурора:

— Не угодно ли вам допрашивать?

Товарищ прокурора:

— Расскажите, что случилось в конторе вашего сына, когда вы туда пришли?

— Он перехватывал мои письма, мои телеграммы, и я пошла к сыну, как я мать, и мне право ругать моего сына. Ну, взяла свидетелей и пошла. Я вхожу и кричу ему: «Ты долго будешь воровать мои письма?» А он хочет уходить во двор, то я схватила его, чтобы он не уходил, то он стал мине душить и бросил на пол и ударил.

Товарищ прокурора:

— Не имею больше вопросов. Господин защитник, вы имеете вопросы?

— Да. До этого случая вы уже бывали в конторе вашего сына?

— Что же, он такой важный господин, что к нему нельзя пойти?

— Что вы там делали, когда пришли?

— Что мине нужно было, то и сделала.

— Поругали вы сына?

— Ну, ругала, я мать.

— Вы били стекла?

— Ну, выбила, так что?

— А он что делал?

— Он, как все разбойники, убежал.

— Кто вам в последний раз, когда вы были в конторе, порвал платье? Не вы ли сами порвали, разозлившись?

— Может, и я сама.

— Вы говорите, что он вас бросил на пол. Не упали ли вы сами, когда ваш сын уже вышел из конторы?

Гоциха:

— Все знают, что вы у него получаете жалованье, то вам очень хочется, чтобы я сама упала. Это вам не удастся.

Штранге:

— Прошу вас отвечать на вопросы господина защитника, а не расходиться.

Гоциха:

— Ну, я уже вижу (многозначительно).

Штранге:

— Что вы видите?

— Так, это я про себя.

Во избежание нараставшего скандала я отказался от дальнейшего допроса.

Свидетель Рабинович показал:

— Мадам Гоц жаловалась мне, что Яков Радионович, ее сын, будто перехватывает ее деловые письма и телеграммы. Я ей высказал мнение, что Яков Радионович такими пустяками не будет заниматься.

Гоциха с места:

— Это мне новость слушать…

Председатель ее останавливает.

Рабинович:

— Так как мадам Гоц очень волновалась и просила меня пойти с нею к сыну в контору, чтобы поговорить, то я согласился с тем, что еще кто-нибудь пойдет с нами. Она пригласила Шмуйлова, и мы решили просить Якова Радионовича запретить своим служащим принимать письма и телеграммы старухи, если они ошибкой попадают в его контору. Мы думали как-нибудь успокоить мадам Гоц или даже примирить ее с сыном.

Гоциха с места:

— Так вы же мине обманули…

Председатель к ней:

— Да замолчите же наконец.

Свидетель:

— Только мы подошли к конторе, мадам Гоц прямо-таки побежала в контору, а мы остались на улице, потому что уже услышали ее громкий разговор, и я видел через большое оконное стекло, как Гоц махнул рукой около своей матери и быстро убежал из конторы. Старуха сильно ругалась и кричала, что сын ее бил.

Перекрестным допросом было установлено, что свидетель не видел, чтобы сын ударил мать, но взмахи рукой в связи с криками старухи произвели впечатление, что Гоц ударил мать, хотя, может быть, он мог взмахивать рукой как бы в беспомощности пред криками и ругательствами матери. Другой свидетель видел красные щеки старухи и сбитый платок с головы, а так как она кричала, что сын хотел ее убить, то свидетель заключил, что все это следы побоев.

Соломон Хейфиц, спокойный еврей, хорошо и толково дал показание. Как только он коснулся характера старухи, она взвизгнула:

— Ты, сморкач, как ты смеешь!

Председатель:

— Господин судебный пристав, удалите свидетельницу в свидетельскую комнату на время допроса этого свидетеля.

Удалили мадам, и все свободно вздохнули. Хейфиц нарисовал картину тяжких испытаний Якова Гоца, которому старуха временами не давала спокойно пройти по улице. Она его подкарауливала, громко ругалась, и он спасался на извозчике или уходил из конторы, когда она врывалась и скандалила. Когда свидетель вышел из своего помещения в контору, то старуха рвала на себе платье в каком-то бешенстве и ругалась, а Гоца уже не было. Он и мысли не допускает, чтобы Гоц ударил мать: «Она часто устраивала скандалы, и мы, служащие, удаляли ее». В день последнего скандала служащие ушли обедать, почему она имела полную возможность дать волю своему невыносимому характеру.

Пред речами ввели старуху.

Товарищ прокурора сказал несколько слов. Я сослался на «материнское сердце», которое защитило своего сына, не щадя себя. Эту тему я развил. Старуха сверлила меня глазками, вертелась, всплескивала руками, но реплик не подавала. Присяжные улыбались. В последнем слове Гоц с трудом заявил, что он очень несчастен вследствие характера матери, но не поднимал руки на мать. Гоца оправдали, и некоторые присяжные высказали ему свое сочувствие.

Помогла Гоциха защите основательно.

— Что? — кричала она. — Оправдали! Значит, можно убить мать! Это хорошо, хороший суд!

— Господин пристав, удалите из зала суда эту женщину, — распорядился председатель.

Подошел к мамаше второй сын и увел ее.

Уплачивая гонорар, Гоц поглаживал бумажник и с улыбочкой сказал:

— Я таки жалею, что папаша не учил меня на адвоката! Хорошее дело, ей-богу! За каждое слово вы получили не меньше чем 20 копеек. Ну, мне не жалко, и я вам благодарю…