В 1899–1901 годах в Одесском и Киевском военных округах несколько нижних чинов разновременно получили серьезные увечья, признанные заключением врачей, а в иных случаях профессоров неизлечимыми, почему эти солдаты были освобождены от службы. Увечья получались при следующих обстоятельствах: во время гимнастики срывался и падал с высоты нижний чин или во время езды в манеже падал с лошади. Падавшие получали ушибы в руку или ногу. Начинался воспалительный процесс, опухоль, искривление сустава, не подлежащие лечению. Случаи происходили исключительно с зажиточными людьми, а обстановка «несчастного случая» показалась подозрительной. Началось негласное расследование, которое выяснило, что получавшие увечья после освобождения от военной службы совершенно выздоравливали. Это обстоятельство дало основание заподозрить, что увечья производились искусственно со злым умыслом.

После 1901 года случаи падения с последствиями не повторялись. Производившееся военным ведомством расследование не дало в то время положительных данных для привлечения кого-либо. Получившие увечье лечились и вылечились.

В 1901–1902 годах правления страховых обществ обратили внимание на несколько несчастных случаев с застрахованными лицами на большие суммы, причем характер увечий и последствия болезненного состояния были те же, что и с нижними чинами в указанных выше округах. Странно было и то, что получили увечья в большинстве жители Ростова, Нахичевани, Новочеркасска и Александро-Грушевска[263], т. е. люди из одной местности.

Застрахованные Болдырев и Медведев получили от страховых обществ капитал и через некоторое время оказались совершенно здоровыми. Между тем видные врачи страховых обществ после тщательных исследований давали заключение о полной инвалидности навсегда пострадавшего застрахованного лица. К такому заключению приходили врачи, лечившие получивших ушибы. Общества всполошились. А в это время помощник пристава города Ростова Англиченков, застрахованный в двух обществах в 200 000 рублей (два с половиной миллиона франков), и купец Штарк, застрахованный в такую же сумму, получили увечья, лечились у профессора Тринклера и у других, а затем потребовали страховой капитал.

Англиченков шел вечером по людной торговой улице Ростова и упал в люк водопровода, крышка которого была снята и тут же лежала. Англиченков получил увечье руки и ноги, ходил на костыле. Купец Штарк оступился при выходе из вагона железной дороги, упал, не мог встать от ушиба, а затем та же картина искривления ноги. Упал Штарк на станции около Минска. Штарк — житель Нахичевани.

Страховые общества отказались платить убытки до выяснения дела. Тогда Англиченков, приехавший в Петербург за 200 000 рублей, садился ежедневно у входа в правление «Саламандры»[264], приставал к членам правления, сообщал входящим по делам о том, что общество не платит убытков, врывался в зал, где производилось заседание, а затем, повесив на груди и на спине плакаты с надписями о неплатеже обществом «несчастному калеке», Англиченков на костылях с плакатами стал разгуливать по Невскому и Морской. По жалобе общества градоначальник выслал Англиченкова в Ростов.

Ко мне обратились страховые общества с предложением принять защиту их интересов. Прибывшие инспектор общества и присяжный поверенный Мандель сообщили, что дознание начато и что сыск производит местный помощник пристава Склауни, который будет сообщать мне о ходе розыска. Склауни я знал давно. Особыми способностями сыщика он не отличался, но имел большое знакомство среди местного преступного мира, был смел и энергичен. Склауни посетил меня и сообщил свой план. Болдырев, получивший страховые убытки и теперь вполне здоровый, живет в Новочеркасске, где имеет ювелирный магазин. Болдырев любит выпить, и Склауни решил купить кой-что у него в магазине, познакомиться и выпытать тайну искусственного увечья. Склауни переоделся, пожертвовал своими подусниками, запустил бородку и под видом артельщика-сборщика на Воронежской дороге познакомился с Болдыревым, заказав ему обручальные кольца. Склауни нанял комнату в Новочеркасске и будто уезжал на линию для сбора денег, а наездами бывал в Новочеркасске и стал с Болдыревым посещать рестораны, захаживали в общественное собрание, где дружно выпивали и вели дружеские беседы. С разрешения полицмейстера Склауни получил паспорт на имя Волкова, а общество «Саламандра» дало ему полис на небольшую сумму.

В беседе с Болдыревым, когда они уже были приятелями, Склауни как бы вскользь сказал:

— Вот нас всех, артельщиков, застраховали, а то стали грабить и даже убивать нашего брата. Теперь могу смело жениться. Убьют — жена получит страховые 5000 рублей и мой пай в 3500 рублей.

На эту тему поговорили, и Склауни удалось узнать то, что его интересовало. Болдырев указал Склауни способ заработать большие деньги, и что он сам не прочь заработать. После долгих бесед на эту тему, когда Склауни как бы загорелся жаждой наживы, и возможно скорее, Болдырев рассказал способ получить страховые убытки, велел ему застраховаться тысяч в 100 или 150 и с полисом приехать к нему, что Склауни выполнил. Болдырев дал Склауни письмо к некой Эйхенгольц с теплой рекомендацией и указанием, «что с моим другом Андреем Петровичем Волковым можете свободно провести дело», указал местечко в Киевской губернии, где она проживает, получил от Склауни расписку о платеже 15 %. Хорошо выпили, дружно распрощались, и Склауни обещал писать. Прибыв в указанное местечко, Склауни нашел зятя Эйхенгольц — парикмахера, который через некоторое время познакомил его с Марией Эйхенгольц. Склауни передал письмо Болдырева. Эйхенгольц сказала ему:

— Поживите с нами, познакомимся.

Но о деле ни слова. Склауни стал частым гостем в семье Эйхенгольц. Две красавицы ее дочери, веселый парикмахер-зять и разбитной Склауни зажили весело. Видимо, роль купца средней руки Склауни исполнял безупречно и ни единым словом не выдал себя. Прошло с неделю, и Склауни обратился к Эйхенгольц с просьбой решить дело, так как он дольше не может оставаться, на что Эйхенгольц сказала:

— У меня так болит сердце, беспокоюсь. И чего они там спешат и спешат? Надо же покончить с большими получениями! Прямо не знаю, что делать.

Склауни уже называл ее «мамашей», как интимный знакомый, стал настоятельно просить обогатить его. Склонилась на свою и общую беду Мариам, но потребовала авансом 2000 рублей и векселей на 25 000 рублей. Склауни торговался, кой-что выторговал, но заявил, что деньги и векселя он отдаст только тогда, когда она сделает ему операцию — так сказал Болдырев. А Мариам ответила, что желает видеть деньги и вексель. Склауни обещал вечером все нужное показать. Справившись, где можно купить вексельную бумагу, Склауни подсчитал нужную сумму (об этом условии ему сказал Болдырев, и Склауни привез деньги, около 3000 рублей), приготовил векселя, с большой осторожностью пошел к местному начальству, предъявил свои документы и просил дать ему помощника, который ему на днях понадобится, и чтобы помощник в штатском платье поселился у него в гостинице. Мариам осталась довольна аккуратностью Склауни и объявила ему:

— Завтра вечером поездом выедем, берите два билета первого класса и займите купе, куда я сяду. В купе я вам сделаю укол в ногу, а может, хотите в руку? Или в ногу и в руку. На станции такой-то я вылезу, а вы проедете до утра и на станции такой-то выходите и упадите на платформу или со ступеньки вагона. Вы не сможете дальше ехать, вас отвезут в госпиталь, полечитесь некоторое время, потом выпишитесь и поезжайте к какому-нибудь знаменитому профессору, но не в Харьков, потому что у Тринклера был Штарк недавно. Везде берите удостоверение, а на вокзале просите составить акт о несчастии. Болдыреву я не буду писать, но передайте ему, что беспокоюсь, почему не получаю денег. Он знает, от кого.

Договор, таким образом, был заключен. Угостились, поболтали. Распрощался Склауни с семьей, и условились завтра на минутку встретиться, чтобы узнать, все ли в порядке.

Склауни подготовил помощника, рассказал, в чем дело, велел ему взять с собой на всякий случай местного жандарма. Условились поступить так: Склауни и Эйхенгольц сядут в купе, а помощник и жандармский вахмистр в том же вагоне займут места, зная купе, в котором едет Склауни. Как только отъедут, они должны постучать в купе. Склауни откроет, а в дальнейшем он укажет, что надо делать.

Склауни в день отъезда пригласил к себе пообедать зятя Эйхенгольц с женой и сестрой. Мариам готовилась к отъезду и не пошла.

Вечером Склауни увидел Эйхенгольц на вокзале, взял билеты, она пошла за ним, и заняли купе. В руках у нее был маленький чемоданчик. Поехали. Склауни снял шубу (дело было в конце ноября) и объявил, что решил пожертвовать ногой.

— Вы не бойтесь, — сказала Мариам. — Получите деньги, тогда делайте теплые ванны ног и массаж, больше ничего. Через пять-шесть месяцев будете танцевать.

Во время этого разговора раздался сильный стук в дверь купе. Мариам ахнула, схватила чемоданчик, что-то хотела сделать, но Склауни грозно:

— Сиди, не двигайся, а то свяжу.

Открыл дверь, вошли два вахмистра и помощник, все в форме. Склауни взял чемоданчик, отдал распоряжение следить за Эйхенгольц, узнал, когда приедут на большую станцию, где все выйдут. Мариам в полуобморочном состоянии выкрикивала:

— Чуяла моя душа! Дьявол влез в мою душу, погубил меня! Ой, как я не хотела ехать! Проклятый! Проклятый!

Так записано в первый протокол сказанное Мариам.

В чемоданчике нашли: пузырек с обыкновенным керосином и шприц, вексель Штарка на большую сумму, записную книжку, в которую занесены адреса Болдырева и Медведева.

В это время в военном суде производилось дело об искусственном увечье воинских чинов, и установлено, что проделывал эти дела фельдшер Эйхенгольц, умерший до производства предварительного следствия. Чем окончилось дело в военном суде, не знаю. Ясно было, что Мариам Эйхенгольц узнала от мужа своего «секрет» и перенесла свою деятельность на хищения в страховых обществах. Вслед за Эйхенгольц были задержаны Англиченков, Штарк, Болдырев и Медведев, которые не признали себя виновными, несмотря на убийственные улики. Все они надеялись на заключение экспертов и на показания врачей и профессоров, их лечивших.

Наша экспертиза установила, что впрыскивание какой-либо раздражающей жидкости (керосин, спирт, одеколон и прочее) в суставы рук или ног вызывает бурный воспалительный процесс с искривлением ступни ноги или всей руки. Затем, после массажа и теплых ванн искривление проходит бесследно. Из Киева следователь получил рентгеновские снимки (у нас в Ростове рентгеновского аппарата еще не было) поранений уклонившихся от службы солдат. Ясно видно было, что перелома костей или вывиха нет, а ступня ног вывернута в ту сторону, которой, по словам подсудимых, получено поранение. Были сделаны снимки с конечностей выздоровевших солдат, и никаких следов бывшего поранения не оказалось.

Англиченков и Штарк отказались от лечения в тюремной больнице и от поездки в Харьков для исследования рентгеновскими лучами. Эйхенгольц заявила, что все улики подстроил Склауни, что он подбросил ей пузырек и шприц в вагоне, в котором она случайно встретила Склауни. Ехала она по своему делу. Склауни-Волков бывал у нее, что-то выпытывал, но она не уговорилась с ним о производстве увечья. С Штарком она имела торговую сделку о покупке леса и получила векселя в обеспечение комиссионного вознаграждения. По какому поводу у нее записаны адреса Болдырева и Медведева, не помнит, а показание Склауни вымышлено, так как он заинтересован страховыми обществами, которым нужно создать дела, чтобы не платить увечным. Штарк также повторил историю о покупке им леса (приторговывал, осматривал), для чего познакомился с комиссионершей Эйхенгольц. Англиченков поддерживал свое первое показание, что упал в люк, не знает, кто мог снять крышку люка, довольно тяжелую, и положить ее в сторону. Эйхенгольц он не знает, застраховался в большую сумму, так как полицейская служба полна опасностей. Не хотел подвергнуться лечению и рентгенизации, так как страховые общества всё и вся подкупают. Болдырев и Медведев показали, что получили увечье, с Эйхенгольц не знакомы, общество уплатило им застрахованную сумму, а затем долго лечились и выздоровели, хотя врачи дали заключение, что болезнь неизлечима.

Эйхенгольц защищали по назначению Севастьянов и Черняк. Болдырев и Медведев имели по одному защитнику, Штарк и Англиченков по два. Защищали: Зеелер, Золотарев, Городисский, Чалхушьян и Чубаров. Не помню, кто еще защищал. Я был поверенным гражданских истцов. Свидетелей было несколько десятков. Подсудимые вызвали со своей стороны эксперта, доктора Мееровича из Екатеринодара. Суд вызвал профессора судебной медицины, я вызвал хирурга из Харькова. Заседание Таганрогского окружного суда происходило в Ростове, в зале городской думы. Председательствовал Касаткин, крайне малоопытный, нервный, суетливый. Масса публики мешала ходу судебного следствия. Не было должной тишины, покоя, и помещение не было приспособлено для заседания суда, да еще по столь громкому делу. Присяжные — местные купцы и другие обыватели. Старшим был директор купеческого банка Вейсбрем.

Нескладно и беспорядочно потянулось судебное заседание. Опросили подсудимых, привели к присяге свидетелей и экспертов, на что ушел день. Затем выяснилось, что из Таганрога не доставили пакет с некоторыми документами. Перерыв заседания — и еще день прошел. Восемь защитников, обвинение и я допрашивали свидетелей с особой страстностью, которую внесли подсудимые Англиченков и Штарк. На четвертый день пред обеденным перерывом Эйхенгольц просила разрешить ей сделать заявление и дословно сказала следующее:

— Я совсем измученная, несчастная, больная, сижу в тюрьме скоро девять месяцев. Мне все это надоело, и я хочу сказать всю правду.

Все насторожились.

— Я сознаюсь, что я виновата. Мой покойный муж знал больше, чем доктор. Он хорошо лечил людей и выдумал эти уколы, которые даже знаменитые профессора не могли разгадать. Мой муж освобождал от воинской повинности до призыва, а часто уже состоящих на службе. Мой муж был болен чахоткой. Пред смертью он мне открыл свой секрет, научил, как делать, но не советовал больше заниматься военными и призывными, потому что начальство уже обратило внимание, так как муж, зная о приближении смерти, не остерегался, а хотел больше заработать, чтобы обеспечить меня и наших детей. Он мне посоветовал заняться страховыми обществами. Муж умер, я осталась с двумя детьми. Денег было мало, и я решила попользоваться «от моей тайны». Мой муж освободил от службы одного армянина, который не знал, что муж умер, приехал ко мне с Медведевым, который был застрахован в 25 000 рублей. Я ему сделала укол, врачи признали, что Медведев останется калекой навсегда, а общество выдало деньги. Я получила пять тысяч рублей. Вы видите, что Медведев здоров. Потом ко мне приехал Болдырев, а затем Штарк. К Англиченкову я приехала, потому что он не мог ко мне приехать, и хорошо придумал, как упасть, чтобы пострадала рука и нога. Векселя мне дал Штарк, от Англиченкова имею расписку. Судите меня как хотите, но я больше не могу мучиться здесь.

Это неожиданное заявление ошеломило всех участвовавших в процессе. Надо было видеть лица подсудимых и защитников. Штарк, бледный, почему-то улыбался. Англиченков весь как-то опустился, вся его фигура изображала скорбь. Пропало все: честь, служба, впереди арестантские отделения — гибель. Тупо, точно ничего не видя, смотрели Болдырев и Медведев. Защитники сошли со своих мест: суетился маленький, нервный Чубаров, растерянно оглядывался Зеелер, Чалхушьян обессилел и глубоко сел в кресло, откинув голову назад и закрыв глаза. Красивый Золотарев приник, стоя, к делу и что-то искал, перебирая бумаги. Защитники Эйхенгольц были, видимо, приятно удивлены и улыбались. Товарищ прокурора Муженко что-то быстро писал. А у меня, вероятно, было такое выражение лица: дескать, ничего нового, и без ее сознания все было ясно. Касаткин, расслабленным голосом:

— Ввиду важности сделанного Эйхенгольц заявления и необходимости в связи с ним направить дальнейший ход заседания, объявляю перерыв до завтра десяти часов утра.

Гул, шум отодвигаемых стульев, топот ног, публика в азарте, присяжные удаляются, посматривая на Эйхенгольц. Эксперт Меерович почесывал затылок.

Касаткин:

— Господин окружной пристав, пригласите сюда старшего конвойного.

Касаткин поручает старшему отделить Эйхенгольц от других подсудимых или, если возможно, отвезти ее отдельно. Разошлись.

На другой день в десять утра открыл Касаткин заседание. Эйхенгольц к председателю:

— Ваше превосходительство, позвольте мне сделать заявление.

Касаткин:

— Говорите.

— Я вчера сказала неправду и выдумала на себя и на этих людей преступление. Ничего этого, что я сказала, не было. Кроме Штарка, никого не знаю. Подтверждаю, что Склауни мне подбросил флакон и шприц. А сказала я все вчера по подговору моего защитника Севастьянова, который меня убедил так поступить, и тогда меня оправдают. Я его послушала и погубила невиновных людей и себя, а теперь говорю правду. Такой защитник мне не нужен.

Взволнованный Севастьянов собрал свои бумаги в портфель. То же сделал Черняк. Севастьянов к суду:

— Не нахожу слов, чтобы выразить мой протест против заявления Эйхенгольц. Будучи назначен защитником, я старался по мере возможности быть полезен Эйхенгольц. После первого и единственного свидания с Эйхенгольц в тюрьме, я никаких разговоров с нею не вел и советов ей не давал. Создавшееся положение лишает меня возможности остаться защитником Эйхенгольц, и я прошу освободить меня.

Такую просьбу заявил и Черняк. Опять перерыв. Суд возвратился и объявил об освобождении от защиты Севастьянова и Черняка. Касаткин к Эйхенгольц:

— Вы остались без защитников. Желаете, чтобы суд вам назначил другого защитника?[265]

Заседание продолжается. Поплелись дальше. Бывший подъем у защиты не возобновился. Подгадила проклятая баба! Свидетели ничего нового не внесли в пользу защиты. Тянули еще два дня. Эксперт, вызванный защитой, должен был капитулировать. Рентгеновские снимки военных подсудимых разъяснили существующие искривления у Англиченкова и Штарка. Закончили судебное следствие. Кассационных поводов не счесть. У защитников не было материала для защиты, а заключение экспертов окончательно закрепило существование в данном деле полного состава преступления. Речи защитников были вялы. Ссылались на долгое заключение, на болезнь подсудимых, обрушивались на страховые общества. Словом, дела защиты обстояли плохо. Товарищ прокурора жевал жвачку с одним перерывом пять с половиной часов, почему мне оставалось быть кратким. Последнее слово подсудимых не произвело впечатления в их пользу.

После долгого совещания присяжные заседатели признали полисы безденежными, так как преступление доказано, а на вопросы о виновности подсудимых ответили:

— Нет, не виновны.

Согласно этому вердикту все подсудимые были оправданы, но потеряли право на получение страховых убытков. Присяжные заседатели говорили, что пожалели подсудимых. Когда же я спросил старшину (мой хороший знакомый):

— А Болдырева и Медведева, получивших деньги, вы тоже пожалели?

На что он ответил:

— Страховое общество может взыскать с них полученные деньги.

Прокурорский надзор и я принесли кассационную жалобу. Сенат отменил приговор и передал дело на рассмотрение в Новочеркасский окружной суд. Всех подсудимых вновь посадили в тюрьму.

Председателем Новочеркасского окружного суда был А. Н. Кривцов, талантливый и весьма сведущий юрист. Первое заседание суда не состоялось за неприбытием двух важных свидетелей. Так как более пятидесяти свидетелей явились, то Кривцов сделал следующее: он обязал свидетелей не удаляться, тут же назначил слушание дела через три недели, распорядился написать и вручить повестки всем явившимся свидетелям, объявив им, что прогоны они получат. Вследствие этого чрезвычайного приема суду пришлось послать всего две повестки — двум свидетелям, и слушание дела было обеспечено.

Второй разбор был малоинтересен. Защита совсем увяла. Кривцов со свойственной ему энергией и знанием провел дело в два дня. На второй день вечером присяжные вынесли всем подсудимым обвинительный приговор: мужчины приговорены в арестантские отделения, а Мариам в тюрьму.

Так закончилось хорошо задуманное преступление. Штарк выздоровел. Англиченков остался калекой, так как он сделал себе повторные впрыскивания в тюрьме, уже не поддающиеся лечению. Об этом говорили родные Англиченкова.