В течение трехлетних сезонов на Кавказских Минеральных Водах, главным образом в Пятигорске и Ессентуках, многие лечащиеся были обворованы. Почти все кражи были произведены чрезвычайно умело. Видимо, за намеченной жертвой долго следили, изучали ее жизнь, привычки, а затем обкрадывали. Часто полиция нападала на ложный след, арестовывала прислугу, но бесспорно выяснялась невиновность задерживаемых, а настоящий вор не обнаруживался. Из некоторых заявлений в полицию потерпевших видно, как искусно и безнаказанно производились кражи. Так, инженер Колосов, человек тучный, лечился в Ессентуках от ожирения. Жил он в меблированной комнате во втором этаже. Комната с балконом, выходящим в садик, прилегающий к одной из оживленных улиц. После ванны, приема воды и прогулки Колосов отправлялся домой, снимал пиджак, вынимал часы, золотые, с цепью, которые клал на столик около постели, а бумажник под подушку, выходил в уборную, а затем отдыхал до обеда, иногда засыпал. У него похитили часы и бумажник в то время, когда он был в уборной. По утверждению прислуги, никто в комнату не входил. Арестовали горничную, местную казачку, но тщательное исследование установило, что в течение всего времени горничная мыла белье и никуда не отлучалась. Впоследствии часы были найдены в Харьковском банке приказчиков. Они были заложены лицом не обнаруженным. Как их нашли, скажу позже.

В Ессентуках лечилась госпожа Попандопуло, зажиточная дама. Она ежедневно в восемь утра пила воду у источника, пользуясь собственным стаканом, который хранила в сумке, в которой лежали ценности в мешочке и кошелек с деньгами. По ее словам, ее толкнул какой-то господин, хорошо одетый, около источника. Очень вежливо извинился. Тут же пили воду другие лечащиеся, играла музыка. Выпив воду, она открыла сумку, чтобы положить свой стакан, и в сумке не оказалось ценностей и денег… Она была уверена, что забыла вещи в нумере отеля, но не нашла их. Заявила о краже, высматривала толкнувшего ее человека. Вещи погибли.

Зажиточный, но очень скупой и внешне запущенный, в потертом платье таганрогский житель Алафузов лечился в Пятигорске. Жил в дешевой гостинице. Он привез около 2000 рублей, так как собирался после лечения проехать в Тифлис по делу. Деньги были уложены в бумагу, перевязаны шнурком и спрятаны под тюфяком в те дни, когда он брал ванну, а в другие дни носил деньги при себе. В день, когда он брал ванну, пошел сильный дождь. В гостиницу прибежал мальчик и просил от имени Алафузова дать его зонтик. Гостиница захудалая, обслуживал полупьяный лакей, который дал мальчику ключ, сказал нумер комнаты и просил ключ принести в нижний этаж. Мальчик так и сделал. Оказалось, что Алафузов никого не присылал, деньги его украдены, а зонтик нашли в общественном саду «Цветник» и доставили в участок

Были многие другие случаи в таком же роде. Прошел первый сезон краж. Очевидно, слабая местная полиция ничего не могла сделать, особенно в станице Ессентукской, где полиции почти не было и краж было больше. На следующий сезон были приглашены сыщики Ростова и полиция была усилена, но к большому конфузу и этот сезон обогатился еще большим числом краж. Крали при выходе из банка и из почтовой конторы, крали в трамвае, обкрадывались живущие в отелях. Ни одна кража не была обнаружена. Заговорили об этом в местных газетных листках. Публика поговаривала, что чуть ли не сама полиция крадет. Когда же обокрали какого-то видного бюрократа, у которого унесли из нумера чемодан, в котором было белье, среди которого спрятаны деньги и ценное кольцо, то скандал принял большие размеры. И этот сезон закончился.

На третий сезон известный генерал Баранов[253] прислал двух испытанных сыщиков, усилили штат околоточных и городовых, но деятельность воров обнаружилась в Кисловодске и в Железноводске, где до того кражи были редки, и на станции Минеральные Воды. Сыщики кинулись туда.

Обокрали москвичку (забыл фамилию) на большую сумму. Немного стихли, но от времени до времени кражи повторялись. В это время в полиции получено было из Ростова анонимное письмо, в котором было сказано, что все кражи задумывает и обставляет знаменитый вор Янкель Хик, варшавский еврей, и находящиеся при нем для исполнения поручений три лица, фамилии которых неизвестны. Особенная примета Хика — отсутствие пальца, безымянного, на правой руке, оторванного у него вагонной дверью во время кражи и бегства. Стали искать человека без пальца, причем руководивший сыском дал поручение не арестовывать, когда его обнаружат, а выследить, узнать его квартиру, иначе исчезнут сообщники и не найдут поличного[254]. Сыщик знал, что имеет дело с очень ловкими ворами, и повел сыск с большой осторожностью. Был разгар сезона, приезжих много, рестораны, кафе полны, четыре курорта на протяжении шестидесяти верст, но сыщики терпеливо искали руку без пальца. Однажды сыщик увидел в кафе человека, читающего газету, у которого на руке нет пальца. Подсев недалеко, он стал следить. Это был Хик, который, почувствовав слежку, спокойно вышел из кафе. Сыщик поодаль пошел за ним. Проходя мимо синагоги, как выяснилось, Хик точно провалился. Сыщик вошел во двор, заглянул в синагогу, никого не нашел. Оказалось, что в конце двора была небольшая фортка на другую улицу, куда Хик исчез. Сыщик фортки не заметил, она находилась не на виду, сливалась с забором, почему он вызвал полицейский наряд и учинил обыск в синагоге, в сарае, опросили служку, лазили в погреб, не сказав, что ищут. Безрезультатный обыск в синагоге в небольшом Пятигорске нашумел. Заведующий сыском, приехав из Ессентуков и узнав о происшедшем, разнес сотрудника и, сообразив, что Хика и его компанию спугнули, поехал к отходящему поезду в Минеральные Воды в тот же день вечером и на другой день утром послал полицейских в штатском и собрал жандармов. Задержав после третьего звонка поезд, пошли по вагонам искать Хика и подозрительных людей. Появление полиции в одном вагоне вызвало волнение. Две женщины пытались скрыться, были задержаны. С ними оказались двое мужчин, которых тоже арестовали. На другой день задержали на станции подозрительного человека с просроченным паспортом. В одном из магазинов задержали двух евреев, пытавшихся украсть материю. Но Хика не нашли.

Прошло несколько дней. Из города Георгиевска, около Пятигорска, была получена телеграмма от местного пристава: «Задержали человека без пальца на руке». Поскакали, опознали, арестовали и доставили в Пятигорск Янкеля Хика.

Предварительное следствие производил тупой малоумный следователь. В его голове засело обывательское наименование «шайка воров», и он создал дело о шайке воров. На Кавказе не было суда присяжных, не было, значит, гласности, связанной с судом присяжных. Улики были донельзя слабы. Можно сказать, их совсем не было. Был задержан в Пятигорске еврей, у которого при обыске нашли квитанции на заклад в Харьковском банке приказчиков часов, оказавшихся украденными у инженера Колосова, и золотой дамской сумки, по поводу которой сведений не было. Арестованный показал, что квитанцию купил в Харькове у собственника вещей, имя которого указано в квитанции, что скупкой квитанций он всегда занимается, и установил, что во время кражи часов у Колосова он находился на излечении, около месяца, в Харьковской еврейской больнице. Но и его вперли в «шайку», причем особо важной уликой являлась его записная книжка, в которую был занесен адрес гостиницы, где жил Хик.

Арестованные девицы-еврейки оказались «хипешницы». Особый вид преступления. «Хипеш» на жаргоне — свадьба. Преступление заключается в следующем: миловидные девицы и их сутенеры-воры приезжают на гастроли в город. Поселяются в удобной квартире для приема «любителей любви преступной». Девицы заманивают исключительно людей пожилых, внешне зажиточных, представительных. Сутенер следит. Гость приводится в уютную комнату. Иногда посылают за вином. Девица веселая, шутит, шумит. Когда укладываются в постель, то гость оставляет свое платье на единственном стуле или на комоде, стоящих в стороне от стола, где бражничали, и поодаль от кровати. Во время «наслаждения» просовывается рука сутенера из отверстия в стене, закрытого картиной, драпировкой, или из потайной задрапированной двери, забирается платье и обрабатывается содержимое в карманах. Обычно жертве оставляют часть денег, и чаще всего он не замечает кражи: не тронули кошелька, а похитили бумажник или пакет с деньгами из заднего кармана. Были случаи обмена часов, запонок и прочее. Обворованный обнаруживает кражу, но его общественное или семейное положение не дают возможности поднять скандал, а зачастую обобранный не может указать квартиру, где он был. Попадаются «на хипеш» в городах приезжие купцы и другие деловые люди, которые не прочь кутнуть с девицей, чтобы было «шито-крыто».

Сведения о данных предварительного следствия я получил от присяжного поверенного Андриоли из Пятигорска, который предложил мне принять участие в защите только по вопросу об отсутствии шайки.

— Все подсудимые имеют защитников, — писал он, — почему вам не придется кого-либо защищать. Но если суд не признает шайки, то большинство подсудимых будут оправданы, а к некоторым будет применен мировой устав[255].

Я ответил, что на страстной неделе буду в Кисловодске, где всегда провожу Рождество, Пасху и часть лета, и прошу его быть у меня, чтобы выяснить, когда слушается дело и прочее.

В Кисловодске на другой день после моего приезда ко мне явился пресмешной на вид человечек. Небольшого роста, пухлый, бело-розовый, молочного цвета глазки, ни волоса на голове, а светлый пух, жирные, толстые губы, нос вдавлен в жирное лицо, мелкая растительность на лице, еврей, голос певучий, говорит адским русским языком:

— Я до вам от господина Хик, который очень вам просит поехать до него в турма, и я имею вам дать за это 100 рублей, чтоп ви даром не потерали времья. И все защитники вам просят, но господин Хик себе отдельно, ему надо видеть вам и посоветоваться.

Такую приблизительно речь я услышал. Хик меня интересовал. О нем много говорили, и его проживание на Кавказе дало мне основание предположить, что он был организатором некоторых крупных краж в Ростове. Такие типы меня всегда интересовали, и я ответил, что буду.

— А вы, — спросил я очаровательного блондина, — не боитесь ареста? Ведь быть посланным от Хика опасно.

— Я не боюсь и мине нечему бояться. Права жительство имею — я лютеран. Под судом я не бывал, а господин Хик мой сродственник, и я приехал помогать ему, как он арестован.

Поехал я в Пятигорск, заехал к товарищу прокурора, получил пропуск в тюрьму. Начальник тюрьмы просил меня пройти во двор тюрьмы, в мастерскую, и там говорить с Хиком.

— Не рискую, — сказал он, — оставить Хика в комнате без решетки. Я его знаю хорошо, он способен выскочить из третьего этажа и бежать. Я был помощником начальника в Царицыне лет семь тому назад. Человека, похожего на Хика, пересылали этапом и пригнали к нам. Он бежал, спустившись по отвесной стене из чердачного окна, и не убился, точно прилип, подлец, к стене и скользил, а тюрьма высокая. Со двора на рассвете соучастники вывезли его в мусорном ящике. А фамилия его была не Хик, другая. Но это он. Неохота поднимать дело, данных положительных у меня нет. Тогда он был с целой рукой, а теперь без пальца.

Пошел я во двор, где в небольшой постройке помещалась мастерская и при ней комнатка, куда ввели Хика. Худощавый, среднего роста, рыжеватый с проседью, косит, движения резкие, хорошо говорит по-русски, черты лица семита.

— Мой защитник Андриоли, — сказал он, — и другие защитники хотят вас просить, чтобы вы «разбили шайку». Очень прошу вас сделать это, потому что я на здешних защитников не полагаюсь. В Ростове бывал и знаю вас. Мне нужен ваш совет вот по какому поводу. Если суд признает «шайку», то дело по нашей жалобе пойдет в палату в Тифлисе[256], это я знаю. Согласитесь ли вы поехать в палату?

Я объяснил, что защитников по делу еще не видел, мое участие не выяснено и вообще говорить теперь о палате преждевременно.

— Позвольте мне быть откровенным с вами, — сказал Хик, — потому что для меня очень важно знать, что мне делать и как я должен поступить.

— Я вас слушаю.

— Мне 46 лет. С десятилетнего возраста я попал в общество воров и, благодаря большой ловкости, смелости и сметке, стал в 12 лет известным специалистом, и жизнь моя была полна приключений. Я ни разу не был пойман и не был судим до 23 лет. Не оставаясь подолгу на одном месте, я заметал ловко следы. По совету опытного человека я приобретал паспорта у бедняков, безвыездно живущих в местечках Западного края, и действовал под их фамилией. Делалось это так. Отыскивал человека, несколько похожего на меня. А в паспорте, как вы знаете, описание примет чепуховое, а года подходят. Продающий мне паспорт едет по железной дороге до первой станции и заявляет о краже у него паспорта и двух-трех рублей из кармана. Составляется протокол, и он делает объявление в губернских ведомостях[257] о потере паспорта. Я же год катаюсь. Попав в 23 года под суд с таким паспортом, я был осужден, отбыл тюремное заключение и нашел паспорт на имя другого лица. Так до сих пор я, Хик, не был судим, но побывал в тюрьме, ограничен в правах и отбыл полтора года в арестантском отделении[258]. Евреи, у которых я покупал паспорта, не пострадали, ибо полиция знала, что у такого-то паспорт украден и кто-то судился по этому паспорту. Когда же после отбытия арестантского отделения меня отправили в город, где я был приписан по паспорту, для общественного приговора о приеме меня в мещанское общество как осужденного[259], то мне удалось бежать. Меня ищут под разными фамилиями, по разным делам, и если я здесь буду осужден как главарь шайки, то я хочу объявить о всех моих делах и разом отбыть наказание, потому что меня замучат доносами. Сейчас первый донос, а потом может последовать другой и дальше. Так я прошу вас сказать мне: если откроются дела, которые я сделал, скажем, 15 лет тому назад, то будут ли судить меня и какое наказание получу за все дела? Никого я не убил, не ограбил, а совершил кражи со взломом, железнодорожные кражи и другие. Меня преследует женщина. Она сообщила сюда обо мне. Она знает другие некоторые мои дела, требует деньги. Я даю. Но в последнее время не могу давать все, что она требует, и я попал благодаря ей в это глупое дело, которое может меня погубить. Здесь суд без присяжных, и сделают с нами, что захотят.

Я разъяснил Хику его положение в связи с давностью[260], а также по поводу «наказания по совокупности»[261], но указал Хику, что недостаточно его сознания, которое будет проверяться, почему ему предстоит большое путешествие по разным городам, где будут опрашиваться массы лиц в связи с сознанием, и трудно, невозможно предвидеть, сколько лет может тянуться предварительное следствие, и в течение всего времени он будет под стражей. Опускаю подробности данного мной разъяснения. Хик был подавлен:

— Как? Если говорю, что такое-то дело сделал я, то мне еще не верят?

Объяснил ему примером, почему нельзя верить только сознанию.

— А я, — сказал он, — уже утомлен, хочу бросить все это, уйти. У меня есть средства, хочу жить спокойно и думал разом рассчитаться. Значит, надо ожидать, как пройдет этот суд?

— Ничего не могу вам сказать по этому поводу. Поступайте, как решите. Человек вы разумный, хотите зажить честно, знаете теперь, что вас ожидает. Побеседуйте с вашим защитником, господином Андриоли, и будете знать окончательно, что вам делать. Познакомьте меня, кстати, с данным делом, дабы я мог обсудить положение вопроса «о шайке» с защитниками.

Хик оживился:

— Шайка — ну это же смех один! Когда меня арестовали и доставили к следователю, то он решил, что имеет дело с «шпаной» — мелкие воришки, трусливые, глупые, и эдак важно обратился ко мне: «Вот что, Хик. Хочешь, чтобы дело скоро разрешилось и чтобы тебе…». Тут я его перебил: «Почему, господин следователь, вы мне говорите “ты”? Я не лишен прав, под судом не был и прошу вас быть со мной вежливым». Надо было видеть его лицо! Растерялся, хотел, видимо, накричать, но успокоился: «Вы обвиняетесь в ряде краж, совершенных организованной вами шайкой, во главе которой вы стоите». Этот вопрос я записал, когда мне было предъявлено следствие. «Кто же меня уличает, господин следователь? Предъявите мне показания свидетелей. Вы арестовали двух проституток-хипешниц и их сутенеров, которые меня не знают, и я их не видел никогда. Арестовали еще каких-то людей, никто меня с ними не видел, у меня ничего не найдено…», и еще, и еще наговорил я ему. А он все записал. Ну, чепуха, и если бы судили присяжные… Да я думаю, что в России меня вовсе не судили бы по такому делу. Против меня нет ни одной улики. Донос и больше ничего. Но вам я расскажу всю правду. Приехав на воды три года тому назад, я обратился к известному доктору в Пятигорске, Сигристу, которому сказал, что много лет тому назад болел сифилисом и теперь слабы стали глаза и болят ноги. Ничего этого со мной не было, но мне нужно было на случай «неприятности» иметь хорошее доказательство, почему приехал в Пятигорск. Сигрист прописал мне лечение, которое я не исполнял, но несколько ванн взял и дал хорошо на чай служителю, чтобы он меня заметил. У меня сохранились три бюллетеня (за три года) доктора, который находил у меня «большое улучшение», а я исправно платил ему «за лечение». Жил я в одной и той же гостинице, швейцар и коридорный которой удостоверили, что никто у меня никогда не бывал и что жилец я спокойный и очень деликатный. Со мной приехал знаменитый Давидка. Ему 12 лет, на вид меньше, но такого второго ловкача я не встречал. Меня считали когда-то выдающимся, но я вижу, что мне далеко было до Давидки. О нем можно написать целую книгу. Давидка жил со своей матерью, которая иногда «немного работает в магазинах». Почти все работы произвел Давидка по моему указанию и плану. Влезть по водосточной трубе на третий-четвертый этаж и слететь оттуда, когда нужно, для Давидки раз плюнуть. Вот, например, кража часов и денег у толстого господина, о чем очень шумели газеты и приезжие. Я его выследил, узнал, где живет, и видел, как он возвращался в свой нумер и всегда два раза выходил без пиджака на балкон, где оставался в течение пяти-шести минут. Жил он во втором этаже. Около балкона два дерева. Я дал поручение Давидке, объяснил ему план дела. Он бросил в комнату этого господина мяч, а когда все-таки было тихо, то Давидка быстро влез по дереву в комнату и сделал дело, спустившись буквально через минуту в палисадник, и вышел через фортку. Но для иных дел нужны помощники, если работа есть на вокзале, в банке, около источников, при выходе из театра и прочее. В таких делах нужны два-три «затирщика», которые сталкиваются с теми, кто намечен «для дела», затирают его, а затем «обмойщик» делает, что нужно, и немедленно передает, что досталось, «кассиру». И здесь я высматривал «подходящего». Затирать не фокус, а Давидка обмывал, потому что он пролезет под ногами. Черт его знает, как он ловко и чисто работает! Раза два-три я затирал один, а Давидка работал. Одной даме я написал любовное письмо, а Давидка в курточке с маленькими пуговками понес письмо ей в нумер. Мадам спала после обеда, заснула нечайно за книгой, рассказал мне Давидка. Если бы она не спала, то Давидка отдал бы ей письмо, а он шел наугад, «наудачу». Взял он шкатулку, не зная, что там, и тихо вышел. Он не ходит, а летает. Чтобы Давидка стукнул, не может быть. А дверь открывает — одну щелку, чтобы только пролезть. Служащие отеля на такого мальчика и внимания не обращают, а если спросят: «Откуда ты?» — скажет, что из другого курорта привез что-нибудь, посылку, письмо. Входит через парадное, а потом будто заблудился и попадает на другой ход. Одним словом, молодец! Платил я его матери за каждый раз и ему хорошо давал на угощение. Да, забыл вам сказать, что затирщики всегда свои — мать Давидки и другие, которые живут здесь «по своим делам». Никто меня не видел с Давидкой или с его матерью. Встречались на дальней прогулке, в другом курорте, когда нужно было серьезно поговорить. Вот я вас спрашиваю — какая же здесь шайка? Работал я и Давидка. «Большое дело» в прошлом году в Кисловодске — тоже работа Давидки по моему плану.

— А человек, которого арестовали в Пятигорске с квитанцией на часы, похищенные у инженера Колосова, — спросил я, — какое имеет к вам отношение?

— Этот еврей живет в Харькове. Допрошенные свидетели, служащие в банке и в ломбарде, показали, что он всегда занимается скупкой квитанций, за которые платит несколько выше выданных денег под заклад. Служащий банка дает этому еврею список закладчиков и их адреса, а он делает закладчику предложение продать ему квитанцию на заложенные вещи. Многие продают. Для этого он приезжает на курорт, где бывает много закладов. Служащие Пятигорского ломбарда тоже показали в его пользу. Конечно, этот человек охотно покупает квитанции «на чужие вещи». Такие квитанции называются «ашейны» (красивая). Мы его знаем. Часы и цепь заложил в Харьковском банке на фамилию, которую я тогда носил, и квитанцию продал ему. Какое касательство имеет этот человек к моим делам? Никакого!

— А почему в его книжке был записан адрес гостиницы, где вы живете?

— Этот еврей доказал, у кого он бывал в этой гостинице. Какой-то офицер продал ему свои заложенные вещи.

— Еще один вопрос, собственно, не относящийся к делу. Почему вы теперь живете по своему паспорту?

— По последнему купленному мной паспорту, как я вам объяснил, я жить больше не мог. А так как в этом году я решил иметь очень мало дел, а с осени совсем «уйти от дел», то стал жить по моему неопороченному паспорту.

— А ведь уликой является также ваш выезд в Георгиевск лошадьми, когда здесь была облава.

— Ну, не такой я простачок, чтобы бежать по-дурацки. В Георгиевске проживает знаменитая бабка-лекарка, к которой я поехал, чтобы полечиться, так как доктор мне не помог, а она лечит «декахтами»[262] (настой трав). Она допрошена и подтвердила, что я у нее был и вдруг исчез — меня тогда арестовали. Допрошен лакей в гостинице, где жил, который рекомендовал мне полечиться у бабки — «как рукой снимет», сказал он. Адрес бабки я держал у себя на всякий случай. Следователь послал мои фотографии для опознания, но никто меня не опознал.

— Вы видите, господин защитник, — сказал Хик, — что из-за меня другие, чужие мне люди не должны пострадать и быть обвинены «в шайке». Я вам сказал всю правду, и за мои дела я должен сам отвечать. Мой защитник совсем не знает моих действительных дел и знать не будет. Ему и не нужно знать этого. Я вас очень прошу защищать нас.

Мы расстались. Через несколько дней встретился с другими защитниками. Нового ничего не узнал, но решил выступить только по вопросу о шайке.

Дело слушалось в Пятигорске. Меня, привыкшего выступать в суде присяжных, всегда волновали кавказские суды. Но вопрос был чисто юридический. Учение «о шайке» было исчерпывающе разработано теорией и многими решениями Сената. Пришел послушать и следователь, произведший «нелепую работу».

Даже внешний вид подсудимых говорил против существования организованной шайки. Девицы-хипешницы держались весело-развязно. Две магазинные воровки, у которых при обыске нашли рублей на 250 отрезов материй, недоуменно поглядывали на девиц и других подсудимых, причем твердили:

— Мы же их не знаем, первый раз видим.

Специалист по кражам пальто и прочего из передних врачей, пойманный с поличным, объяснил, что голодал, почему стащил пальто. Все жили в разных городах, приехали в Пятигорск и Ессентуки разновременно и твердо заявляли:

— Мы сами по себе, а этих людей не знаем.

Судебное следствие не дало чего-либо нового. Хик упорно молчал. Прения сторон совершенно расшатали обвинение в краже «шайкой». Следователю и товарищу прокурора пришлось выслушать много неприятного, сказанного без задора, но не без ехидства. Суд отверг «шайку». Хик, хипешницы и скупщик квитанций оправданы, а к остальным применен мировой устав.

Ушел из суда с неприятным осадком. Не могли уловить Хика: печальное предварительное следствие, бездарный обвинительный акт, полное отсутствие чуткого сыска. Добиться непризнания судом «шайки» надо было, иначе неповинно пострадали бы лица, в общем, преступные, но к данному обвинению непричастные. Хика больше не видел. Кражи в курортах стали редки и не столь дерзкие. Видно, утомленный Хик ушел «от дел».