Ко мне обратился незнакомый молодой человек с просьбой принять защиту его тестя. По обвинительному акту некий Окман обвинялся в краже при следующих обстоятельствах. К отходу вечерних поездов около касс собирается много народа на вокзале Ростова. Стоявший для покупки билетов отставной полковник Z был стиснут публикой и в это время почувствовал, что в боковой карман его тужурки просунулась рука и выхватила бумажник, в котором находилось 3500 рублей. Он схватил за руку вора, позвал жандарма и задержали человека, которого полковник держал за руку. При обыске бумажник не найден — очевидно передан соучастнику. Задержанным оказался еврей Б. Окман, судившийся за мошенничество и отбывший наказание (справка о судимости). В кармане Окмана найден неиспользованный билет второго класса на проезд от Ростова до станции Чертково, взятый накануне, паспорт без прописки в Ростове и 375 рублей. Привлеченный объяснил, что кражи не произвел, недоумевает, почему его схватил за руку стоявший впереди его военный. В Ростов он приехал по семейному делу. Не имея права жительства, он не мог прописаться. Пробыл в Ростове два дня. Билет до Чертково взял, предполагая проехать ночь и выспаться в вагоне, а утром возвратиться в Ростов, но на вокзале разговорился с незнакомым евреем, который приютил его на ночь. Адреса и фамилии еврея этого не может указать, не знает. Судим был 26 лет тому назад. Живет всегда в Орле, домовладелец, имеет там торговлю, от роду 62 года. Потерпевший подтвердил показание, данное жандарму, добавив, что лицо задержанного он увидел, когда схватил его за руку, и все произошло с большой быстротой.

— Да, — сказал я, — дело невеселое. Плохо неопределенное показание Окмана и прежняя судимость.

Пришедший молодой человек горячо возражал против обвинения:

— Надо знать господина Окмана, чтобы и мысли не допустить, что он может лезть в чужой карман. Я могу привезти десятки удостоверений от банков, от крупных фирм и лиц, наилучше рекомендующих Окмана. Это ужасно! Мы здесь так одиноки и несчастны!

— Почему, имея средства, вы не хлопотали об освобождении Окмана до суда? — спросил я.

— К несчастью, мы вас не знали и обратились к[248]. Он обещал все нужное сделать и сказал, что недели через две Окман будет свободен. Я уехал. Через две недели получил уведомление адвоката, что следователь рассмотрит прошение, когда закончит следствие. Мы терпеливо ожидали еще две недели, я поехал вторично сюда, промучился дней десять, и адвокат объявил, что следователь отказал. Я пошел лично к следователю. Он не хотел со мной разговаривать, как с лицом, ему неизвестным. Мне посоветовали поехать к прокурору в Таганрог. Меня принял его секретарь и объяснил, что дело уже в суде и будет скоро слушаться, а жалоба затянет. И вот только теперь дело назначено — через четыре с половиной месяца. Умоляю вас поехать в тюрьму поговорить с Окманом, и вы убедитесь, что он страдает невинно.

Не улыбалась мне защита, но отказать нельзя было. Крепко запало в мою память сказанное зятем Окмана: «Мы здесь одиноки и так несчастны!»

В тюрьму я имел свободный доступ к заключенным, получившим обвинительный акт. Начальник тюрьмы, мой давний знакомый, знал, что я не злоупотреблю его доверием. Прокурорский надзор также не возражал против моих свиданий с заключенными без особого ордера. Так было в старинку в провинции у нас. Поехал в тюрьму.

Привели Окмана. Первое впечатление было хорошее: приличный на вид пожилой человек, хорошо говорит по-русски, благодарил, что я приехал. Лицо скорбное, истомленное тюрьмой. Просил его рассказать с мельчайшими подробностями происшедшее.

— Я родился в Орле. Мой отец — николаевский солдат[249], и мы имели там право жительства. У меня небольшое состояние, живу прилично в собственном доме, торгую мешками и брезентами. Семья моя состоит из жены и двух дочерей. Одна замужем, другая — молодая девушка. В Орел приехал из Ростова по делам молодой человек Ш. Он познакомился с моею дочерью, встречал ее в доме подруг, и молодые люди понравились друг другу, а когда молодой человек уехал, то завязалась переписка. Дочь мы обожаем. Мою жену и меня обеспокоило влечение дочери, так как мы не знали молодого человека из относительно дальнего города. Не знали его семью и не имели в Ростове знакомых, у которых мы могли бы справиться. Дочь с нами очень дружна и откровенна. Когда мы увидели, что переписка «идет к предложению руки», то я решил съездить на день-два в Ростов, чтобы узнать все необходимое о молодом человеке и в какую семью идет наша дочь. Скрыв от младшей дочери, куда я еду, и посоветовавшись с зятем и старшей дочерью, поехал. Я знал, что не имею права въезда в Ростов и, по совету зятя, решил провести день в Ростове, а ночь в вагоне, если понадобится пробыть еще день. Зять нашел по путеводителю удобную станцию для проезда от Ростова до Чертково, куда приеду в шесть утра, а обратно попаду в одиннадцать дня. Приехав в Ростов, я переоделся в парикмахерской на вокзале и на трамвае поехал в город, оставив чемодан на хранение. В чемодане была подушка, полотенце, мыло и костюм. Въехав на главную улицу, в центр (указал мне кондуктор), я сошел и первого встречного еврея спросил, где здесь синагога. Он мне указал, как пройти к главной и к другой, ремесленников. В синагоге я поговорил с шамесом[250], узнал адрес раввина, старосты и еврейской столовой. Получил интересовавшие меня сведения, вполне хорошие, от раввина и старосты общины. Поел. Я решил пойти в семью, меня интересовавшую, чтобы видеть, как они живут и какое впечатление на меня произведут родители молодого человека. К моему несчастью, молодой человек и его отец уехали в Таганрог и возвратятся на следующий день, почему остался еще на день, чтобы уехать, вполне ознакомившись с обстановкой и лицами, с которыми придется жить моей дочери. Я боялся остаться в городе на ночь, ибо не знал, где мне найти приют, чтобы не быть задержанным и высланным. Отправился на вокзал, взял билет на проезд до станции Чертково. Утомленный скитанием в течение дня, мечтал скорее лечь. До отхода поезда оставалось около часа, и я присел к столу выпить чай. Обратил внимание на еврея, проходившего мимо меня раза два и присевшего около. Заговорили с ним, чтобы убить время. Узнав, что я нездешний, он спросил, где я остановился, и пожалел, что не у него, так как многие приезжающие евреи останавливаются у него и спокойно живут по несколько дней, и что он ожидает поезда из Харькова, с которым приезжает в Ростов еврей-комиссионер. Словом, я решил не мотаться в поезде и поехал к нему, где меня хорошо покормили, и я отдохнул. На следующий день посетил моего знакомого, провел с ним и в его семье день, а вечером поехал на вокзал. Мой знакомый не мог проводить меня, так как они с отцом вновь уехали в Таганрог в пять вечера. Когда приехал на вокзал, около касс было очень много народа. Хвосты стояли значительно дальше загородок касс. Я стал и совершенно не обратил внимания, около кого стою. Проходила публика, проталкивались мимо стоящих у касс. Вдруг стоявший впереди меня резко повернулся, столкнулся с кем-то, схватил меня за руку и, крепко ее держа, закричал: «У меня вытащен из кармана бумажник». Я ему говорю: «Что вы, Бог с вами». А он кричит: «Зовите жандарма». Поднялся шум вокруг меня, кричали: «Надо сейчас обыскать! Не выпускайте руки! Держите его…» Я едва не лишился чувств. Пришел жандарм, козырнул державшему меня военному, спросил у публики, нет ли свидетелей — никто не отозвался. Повели меня в жандармскую канцелярию, обыскали и составили протокол. Нашли у меня злосчастный билет до Чертково, мои деньги, паспорт… Военный заявил, что, почувствовав руку в кармане, быстро вытащившую бумажник, он схватил руку и что до этого момента его сильно стиснули, сдвинули с места, почему он очутился не спереди или сзади меня, а сбоку, и что все произошло с большой быстротой, моментально. Меня арестовали. Не сомневаясь в том, что я жертва ошибки, был уверен, что следователь разберется и освободит меня. Но мои объяснения вызвали у следователя улыбку. «Ну хорошо, — сказал он. — Верю, что вы приехали по случаю ухаживания за вашей дочерью, верю в неизвестного еврея, у которого вы ночевали, но какое это имеет отношение к краже? Вы сможете вызвать свидетелей в суд, а я считаю дело выясненным. Вы пойманы на месте преступления. Ваша рука схвачена в кармане, и вы успели бросить бумажник или передать соучастнику, который с деньгами скрылся». Зять получил разрешение видеть меня. Он успокоил меня, пригласил какого-то адвоката… и вот я дождался суда и умоляю вас не оставлять меня. Да, забыл сказать вам по поводу проклятой судимости. 26 лет тому назад я соблазнился заработком, хотя нетрудно было догадаться, что дело нечестное. Мне казалось, что то, что сделали другие, меня не касается, и я принял для комиссионной продажи часть товара, добытого мошенничеством. Меня привлекли как соучастника. Троих осудили в арестантское отделение на три с половиной года с лишением некоторых прав. Мне дали снисхождение, признали сумму менее 300 рублей, и я отсидел три месяца в тюрьме. После этого я прожил 26 лет, не совершив ни малейшего проступка. Забыл перенесенный тяжелый урок, а следователь нашел справку о судимости, которая окончательно убедила его, что я украл бумажник. Он и мысли не допускал, что потерпевший мог ошибиться, схватив меня, тоже сбитого с места, где я стоял.

— Вот и вы, — сказал я, — говорите об «ошибке». А кто и чем установил, что в бумажнике было 3500 рублей? Почему следователь не заинтересовался этим вопросом? У кого получил Z 3500 рублей? Ведь вез он их из Ростова. Ошибка или притворство? Если будем иметь дело с добросовестным человеком, то можно будет установить, что он мог ошибиться. Защищаться, конечно, надо, но должно быть готовым ко всему. Так, как вы мне рассказали, так вы расскажете суду, когда я вам укажу время для рассказа.

Побеседовав еще некоторое время, я ушел в полной уверенности в невиновности Окмана. Через несколько дней слушалось дело. Я волновался, боясь обвинения. Мне жалко было старика, боязно было за исход дела. А что, думал я, если Z придумал «кражу» и человек он ловкий, «не дастся на допрос»? Просмотрел производство — ничего нового не нашел. Жалкое предварительное следствие, произведенное бездарным и тупым следователем. В таком настроении я пришел в суд на защиту. Председательствовал Н. П. Прокопович, милый, уравновешенный человек. Зашел поздравствоваться.

— Вы по какому делу? — обратился ко мне Прокопович.

— Защищаю Окмана.

— Славненькая защита, — сказал член суда Тархов, который, по свойственному ему мировоззрению, надо полагать, подумывал «цапнуть тысячонку» за защиту из украденных.

Состав присяжных был городской — местные мещане, служащие Владикавказской дороги и два-три купца. Я просил «пустить дело вторым», хотелось «обмяться в суде».

***

— Слушается дело Окмана по обвинению в краже.

Ввели подсудимого. Екнуло мое уже тогда натруженное сердце. Прочли незатейливый обвинительный акт. Опросили Окмана. Вошли два свидетеля. Я впился в потерпевшего, хотелось определить по лицу, с кем имею дело. Обычный тип отставного военного, в тужурке с продольными погонами. Лица заурядное. На Окмана не посмотрел, не проявил интереса к защитнику, не повернул в нашу сторону головы — точно нас нет. Я отвел потерпевшего от присяги. Допрошенный Z показал в точности все, что записано на предварительном следствии. Товарищ прокурора задал два-три незначительных вопроса, повторив два раза:

— Вы твердо помните и удостоверяете, что, схватив руку у кармана, вы ее не выпускали, пока пришел жандармский вахмистр?

Z твердо подтвердил, что руку крепко держал.

— Имеете вопросы? — спросил меня председатель.

— Да.

Привожу почти дословно мою беседу с Z:

— Сколько вам лет?

— Шестьдесят первый.

— Где вы постоянно живете?

— В станице Вел.[251]

— Вы служите в частном учреждении?

— Да.

— В каком?

— В торгово-кредитном товариществе.

— Вы член правления?

— Да.

— Каким специальным отделом вы там занимаетесь?

Z несколько тихо и нерешительно:

— Ведаю кредитные операции и кассу.

— Украденные у вас три тысячи пятьсот рублей вы получили в Ростове?

— Нет.

— Вы с этими деньгами, значит, приехали в Ростов?

— Да.

Z, видимо, не ожидал этих вопросов, сильно взволновался, судя по выступившим на лице пятнам и приливу крови к шее.

— Зачем же привезли такую сумму в Ростов и по каким делам сюда приехали?

Уклончиво:

— У меня было дело.

— У вас было дело, на которое нужны были деньги, так, что ли?

— Да.

— Что же, это дело не состоялось?

— Да, не состоялось.

— А вы можете указать, к кому вы имели дело? Если не секрет, то в чем оно заключалось и было ли это дело ваше личное или товарищества, в котором вы состоите членом правления?

Молчание. Председатель к Z:

— Если вы не хотите отвечать на некоторые вопросы, то принудить вас никто не может, и в таком случае вы можете сказать: «На этот вопрос не могу или не хочу ответить».

Z оживился. Это разъяснение как будто его подбодрило. Я повторил вопрос. Z ответил:

— По некоторым причинам не могу указать вам лицо, с которым имел переговоры, а дело было мое личное.

— Сколько дней вы прожили в Ростове до кражи у вас денег?

— Два дня.

— Где вы останавливались?

— В гостинице Белова.

— Кто с вами там жил? Или вы были один?

— Я был не один.

— А кто с вами был?

Пауза, кажущаяся приданной обстановкой большой, долгой. Тихо:

— Мой сын.

— Он с вами живет?

— Нет.

— Он военный?

— Да.

— Приехал ваш сын в Ростов, списавшись с вами?

— Да.

— Уехал он раньше вас?

— Да.

Задавая эти вопросы, я также волновался и почему-то встал, что произвело впечатление на Z. Он немного отодвинулся, искоса посмотрев на меня. Я твердым голосом вызывающе спросил:

— Чьи деньги у вас украли — ваши или общественные?

Опять тяжелая пауза, и я уверен, что Z, как и присутствовавшие в суде, подумали, что мне это известно. Председатель не верил мне, что я не знал ничего о Z.

— У меня были деньги товарищества.

— Ровно 3500 рублей или больше?

— Было 4000 рублей, но 500 рублей лежали в кошельке и уцелели.

— Почему вы их разделили?

— Случайно.

— Как же вы рассчитались с товариществом?

— Мне дали рассрочку на пять лет, и я должен платить по 700 рублей в год.

— Платите помесячно?

— Да.

— Ваш сын помогает вам выплачивать 3500 рублей?

— Да, помогает.

— Вы остались на службе в товариществе?

— Да.

— Продолжаете ведать кассу?

— Нет.

— Когда состоится годовое собрание товарищества?

— Месяцев через шесть.

— Зачем вы взяли из кассы 4000 рублей? По какому постановлению или разрешению?

— Позвольте мне не ответить на этот вопрос. Деньги у меня украли.

Жалко мне стало и этого старика, который чувствовал себя затравленным. В зале тишина. Присяжные не сводили глаз с Z.

— Вы были одеты в этой тужурке, когда вас обокрали?

— Да.

— Объясните, как можно залезть в карман, если тужурка застегнута?

— Она, вероятно, была расстегнута. А если она расстегнута, то легко залезть чужой руке в карман.

— Расстегните, пожалуйста, тужурку.

Дрожащими пальцами Z стал расстегивать тужурку. Карман оказался лежащим высоко. Карман был пуст. Присяжные, двое-трое, подошли, посмотрели на карман, а один высоко поднял локоть, с затруднением всунул руку в карман.

— Обвиняемый стоял сзади вас?

— Не заметил.

— Когда вы схватили руку, вам пришлось повернуться в сторону?

— Не помню.

— Все же покажите нам, как вы стояли и как вы поймали руку.

Неопределенно и малопоказательно, слабо двигаясь, Z пытался воспроизвести картину залезания в его карман.

— Пока не имею вопросов.

Тяжело опустился Z на скамью, вытер платком лоб и шею и впервые посмотрел на Окмана.

Вошел жандармский вахмистр. Рассказал, что его позвали. Подошел и увидел господина полковника, державшего за руку еврея — «этого самого». Отвел в канцелярию. Рассказал он, что нашел в кармане задержанного и что задержанный очень уж отказывался, что не крал, все вздыхал и говорил, что его в каком-то городе знают как хорошего человека.

Председатель к Окману:

— Вы слышали показания свидетелей? Не желаете дать объяснение?

Я ему сказал:

— Успокойтесь и расскажите.

Окман взволнованно начал свою печальную повесть, скоро успокоился и рассказал складно, не упустив ни малейшей мелочи. Присяжные внимательно слушали, один сердобольный покачивал головой в знак сочувствия. Трогательно было слушать, когда Окман, не поняв, видимо, какое впечатление произвел допрос Z, в заключение сказал:

— Они ошиблись и схватили меня за руку, но пред вами, как пред Богом, говорю: я не вор и не я украл их деньги!

Старшина присяжных улыбнулся и что-то шепнул своему соседу.

Речь товарища прокурора была сдержанна. Он оговорился, что многое неясно в этом деле, но прежняя судимость Окмана рассеивает все сомнения, почему он подлежит осуждению.

С прежней судимости Окмана я начал речь. Разобрал показание Z, отнюдь не подчеркивая, что считаю кражу придуманной, предоставил сделать выводы присяжным, но сопоставил горе двух стариков, прибывших в Ростов по делам своих детей или ради детей… Материал для защиты, казавшийся донельзя малым и неблагодарным до допроса Z, стал большим и благодарным. Председатель разъяснил, что прежняя судимость 26 лет тому назад вообще не является уликой, но сообщается для характеристики подсудимого.

— Да, — сказал он, — защитник сопоставил две правды — утверждение потерпевшего и отрицание подсудимого, и вы должны вспомнить при совещании показания, которые вы со вниманием выслушали. Но, помимо этого, вы обсудите вопрос о возможной ошибке со стороны Z, схватившего руку, которая оказалась ближе к нему другой, преступной.

Ушли присяжные совещаться.

— Ну что, Окман, — обратился я к нему, — выходит, будто вас оправдают.

Он:

— Почему вы так думаете?

Подошел взволнованный зять. Не успели мы обменяться несколькими словами, как услышали звонок присяжных. Вышли быстро. Окман замер. Председатель прочел ответ.

— Подойдите объявите, господин старшина присяжных, виновен ли Окман в том[252]

Громко:

— Нет, не виновен.

Обернулся я к Окману — не выдержали его нервы, заплакал старик.

На другой день утром пришел Окман с зятем. Вымытый, подстриженный, улыбающийся:

— Боже мой, боже мой, как это все хорошо прошло.

Посидели, поговорили, тепло распрощались.

Бедный старик! Подлее всего со стороны следователя, что не отпустил на поруки «из-за прежней судимости». После защиты я провел несколько счастливых часов довольства сделанным.