Ростов-на-Дону, Ростовский округ, города Таганрог и Азов искони числились в составе Екатеринославской губернии[231] — черта еврейской оседлости, где евреи пользовались правом жительства со всеми из сего вытекающими правами. Но мудрая власть нашла неудобство нахождения их местностей в некоторой отдаленности от метрополии, усмотрела также «чересполосицу», почему в 1886 году по высочайшему повелению указанные местности были включены в область Войска Донского[232]. Большой живой торговый центр с разнообразным населением очутился в казачьем управлении. Это присоединение обрушилось всею тяжестью и жестокостью на евреев. В силу закона о присоединении евреям воспрещалось впредь жительствовать во всем крае. Но «сие указание не распространяется на тех евреев, кои до издания сего закона поселились на избранных ими местах жительства». По общему закону право жительства в Войске Донском имели только доктора медицины и кандидаты университета. В Войске Донском даже купцы первой гильдии не имели права жительства. Началось толкование понятия «поселились на избранных местах», создавшее тысячи дел. Московская фирма (еврейская) имела в Ростове отделение, причем резонно заявила: селиться нельзя — мы и не селимся, но в законе не сказано об ограничении права торговли. Торговлю закрыли, и началась волокита. Уроженка Ростова вышла замуж задолго до принятия «подлого закона» за врача и поселилась в Харькове с мужем. Муж умер, и харьковская администрация предписала вдове с детьми выехать, ибо их право жительства в Харькове потеряно со смертью мужа и отца. Приехала она в Ростов. Администрация нашла, что она потеряла право жительства, ибо закон о переселении не застал ее на «избранном месте жительства», а ее рождение некогда на сей территории прав не дает. Разъяснили, что ростовский «счастливец-еврей» не может переехать в Таганрог и наоборот. Казачья полиция в невоенном селении, в городах с кипучей жизнью растерялась, особенно в «еврейском вопросе», совершенно отсутствующем на Дону. Адвокаты были завалены делами о евреях. Зубной врач, повивальная бабка, окончивший консерваторию, горный штейгер, и еще, и еще «подлежали толкованию». А затем возник кардинальный вопрос: шкловский еврей, живущий издавна в Ростове, считается «поселившимся»? Или «поселившимся» является только ростовский мещанин? Когда же Сенат разъяснил, что шкловский мещанин Нутерпипер имеет право жительства, ибо закон не говорит «о прописке», а о фактическом жительстве, то местная власть сочла сей указ Сената относящимся только к Нутерпиперу — ему-де дано право, а на Халамейзера сие не распространяется. Словом, издевательство, притеснения и взяточничество нашли обильный материал для проведения в жизнь нового закона, и еврейство страдало.

Но жизнь настойчиво указывала необходимость евреям — торговым людям — продолжать сношения с местностью, так неожиданно закрытою для доступа. И евреи наезжали в Ростов. Не имея права проживать в городе, евреи не занимали помещения, не прописывались, день работали в городе, на ночь уезжали, высыпаясь в поездах, а к утру — обратно. Иные рисковали прожить несколько дней без прописки в созданных для сего местах. Мой знакомый коммивояжер ночевал в публичных домах. Другой оставался до рассвета в шантане[233], а потом высыпался в бане, в нумере. Но с годами вопрос о жительстве евреев, коих закон «застал», улегся, и мучились приезжавшие по делам на несколько дней. Многие евреи фиктивно крестились. Нашелся священник в округе, который крестил заочно. Началось по доносу и такое дело. Лично меня эти дела нервили. Отказать в помощи, конечно, нельзя было, а дела эти отнимали время. Приходилось клянчить в полиции, писать скорбные прошения и жалобы в Сенат. На мою беду мне пришлось защищать почти весь старый состав полиции по обвинению во взяточничестве, лихоимстве, упущениях по службе с корыстной целью. Судила палата с сословными. Я защищал четырех приставов. Защищали страстно, бились три дня и добились (еще два защитника) оправдания по главным обвинениям, и подсудимые отделались выговором без внесения в послужной список[234]. Новый полицмейстер и приставы внимательно следили за ходом дела. Мы познакомились, а после речей стали добрыми знакомыми. Полицмейстер Н. И. Лазарев, полковник-казак, милый человек, стал часто ко мне обращаться по вопросам службы и особенно по делам евреев. Публика узнала об этом, и меня еще больше осаждали просьбами. Наш старый слуга Яков Савич сообщал о приходе еврея-клиента односложно: «Опять». И в этот раз Яков доложил: «Опять».

Вошел клиент, необычный по внешности. Таких евреев можно встретить в Галиции. Он был выше среднего роста, широкоплечий, белое лицо с большими черными глазами, окладистая борода, серебро с чернью, красиво расчесанная голова с начесами на уши, загримированные пейсы, длинный, почти до щиколотки ноги сюртук из прекрасной тонкой шелковистой материи, мягкая сорочка тонкого батиста или полотна, ноги обуты в высокие шевровые[235] хорошо начищенные сапоги, голенища в складке. От всей фигуры веяло большой физической чистотой, и видна была забота о внешности. Даже фуляровый желтый с черным носовой платок гармонировал костюму. Медленная поступь, спокойные движения и сильный голос, будто сдерживаемый. Таков был вошедший.

— Моя фамилия — Фурман. Имею к вам большую просьбу и очень прошу вас не отказать, потому что мне указали только на вас.

Говорил он с акцентом, но не коверкал речь. Видно было, что у него мало русских слов в запасе и что он стесняется, почему говорит медленно, точно старается сказать нужное слово возможно лучше:

— Я поставляю лошадей в австрийскую и румынскую армии и вообще торгую лошадьми. В прошлом году я первый раз купил донских лошадей. Лошадь теперь на Дону хорошая. Но так как ни я, ни мои люди, как евреи, не имеем права здесь жить, то не могли лично сделать все нужное. Отбор лошадей мои люди сделали крадучись и прячась, а поставить лошадей «на уздечку» и все прочее я должен был передать армянину, известному купцу Красильникову[236]. Провел Красильников все небрежно, ставил все дорого, много лошадей пришли в печальный вид, и я на 250 лошадях взял большой убыток. Теперь я решил попытаться получить право личной покупки, или придется отказаться от дела и бросить кой-какое имеющееся здесь обзаведение, приобретенное на мой счет. Приехал сюда с риском быть высланным и вот прошу вас сказать мне, что делать.

— А как вы здесь устроились?

— Заехал в еврейскую кухмистерскую, но остаться там на ночь невозможно.

— В Ростове я вас устрою на несколько дней, и с этого начнем, — сказал я. — Затем, вам, очевидно, Ростов не нужен, а вы добиваетесь права временного пребывания на Дону с вашей организацией. Об этом надо хлопотать у наказного атамана. Сейчас спрошу, застанем ли полицмейстера, и поедем к нему.

Созвонился с кабинетом полиции и поехали. Сверх сюртука Фурман носил длинное хорошо сшитое пальто, а на голову надел большой плотного шелка картуз с высоким околышем и большой тульей. Я зашел раньше к полицмейстеру, познакомил его с просьбой, а потом вошел Фурман. Полицмейстер объявил ему, что разрешает прожить несколько дней, официальной бумаги не даст, но сообщит в указанную гостиницу и в полицейский участок о разрешении. Фурман указал гостиницу, поговорили о лошадях, до которых Лазарев был большой охотник. Я узнал, что атаман принимает по понедельникам, средам и пятницам рано утром, и откланялся. Фурман был доволен.

— Так стыдно мне было прятаться и бояться городового, — сказал он.

Помню, был четверг, и мы решили встретиться в пятницу утром для подготовки прошения, а в воскресенье надо будет ехать в Новочеркасск на понедельник. Я знал, что и мне придется ехать, ибо одного Фурмана отпустить нельзя будет. Мы ходили с клиентами к атаману по серьезным ходатайствам, дабы в случае необходимости дать объяснение. Эти визиты тоже были малоприятные, но разве можно отказать такому Фурману, если будет просить поехать с ним?

Атаманом в ту пору был князь Святополк-Мирский (кажется, старший брат того Мирского, который был министром в девятисотых годах)[237]. Наказной атаман Войска Донского считался наместником наследника цесаревича и был подчинен только государю. Царем Дона, в сущности, отдельного государства под протекторатом России. Только не печатали собственных денег. Все свое, донское, все учреждения, уклад жизни, земельный вопрос и даже платье свое, донское. Дворец атамана, дворцовая площадь. Атаман — вершитель и управитель делами Дона.

Чтоб иметь представление, каков был тогдашний сатрап Его Величества, расскажу три случая, характеризующие его.

Частный поверенный Михин, казак Гундоровской станицы, практиковал в Нахичевани и в Ростове лет пятнадцать. Гундоровцы имели тяжбу с соседней станицей о земельном участке и о 4000 рублей, внесенных арендатором участка ввиду спора в депозит суда. Это дело гундеровцы поручили своему станичнику Михину. Судились долго во всех инстанциях, и решение закончилось в пользу гундеровцев. Михин получил из депозита 4000 рублей, удержал в свою пользу, согласно таксе вознаграждения присяжного поверенного за ведение дела по первоначальному и встречному искам и в возврат некоторых расходов, 3250 рублей, а 750 рублей с расчетом и документами отослал в станицу. Станичники нашли, что казак Михин не вправе брать «такие деньги». Потребовали, чтобы Михин явился для объяснения «на сход», а до решения, сколько ему дать и дать ли вообще, потребовали представления всех 4000 рублей. Михин ответил, что вел дело как поверенный и что его пребывание в числе казаков Гундеровской станицы нисколько не меняет сущности расчетов. Что же касается данного ему полномочия на право ведения дела в общих судебных учреждениях как казака станицы, то в свое время он объяснил, что не имеет права ведения дел в окружном суде и палате, но если ему дадут такое полномочие, то его допустят вести дело. Отписался и забыл. Месяца через два Михин получил приказ явиться к наказному атаману, без указания, по какому делу. По словам Михина и его семьи, произошло следующее. Вышел атаман в присяжный зал, где принял просителей. Затем подошел к Михину:

— Ты казак Гундоровской станицы Василий Михин?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Правда ли, что, получив 4000 рублей для станицы, ты удержал в свою пользу 3250 рублей?

— Я, ваше сиятельство, вел большое дело о земельном участке. Был встречный иск, и был я приглашен как поверенный, много понес труда, ездил в суд, в палату и…

— Я тебя не спрашиваю о том, что ты сделал в интересах станицы, а спрашиваю только о расчете. Ты взял себе из 4000 рублей 3250 рублей?

— Да, взял, по расчету высочайше утвержденной таксы.

Атаман к дежурному адъютанту:

— Арестовать казака Василия Михина и отправить на коня на два года, на год в степи, а на второй в Западный край[238].

Арестовали, не дали привести дела в порядок, и прокатался бедный Михин два года. Никакие просьбы не помогли, а жаловаться на атамана можно было только Господу Богу.

В Ростове-на-Дону жил крупный промышленник, Иван Семенович Кошкин, церковный староста собора, гласный думы, коммерции советник[239], собственные шахты, большое скобяное дело и другие дела. Мужчина энергичный, купец новой складки, с образованием. Особенно он гордился своим казачеством.

— Я — торговый казак, — говаривал он при случае.

По существовавшему закону, какое бы положение казак ни занимал, он не мог терять связь с казачеством, уйти, так сказать, как уходят из крестьянского или мещанского общества. Поступая в университет, податные сословия получали увольнение от общества, а казак всегда оставался казаком[240].

Затем Кошкин построил на местном заводе и верфи собственную флотилию для вывоза угля. Первая паровая баржа была сооружена и торжественно спущена на воду. Небывалый праздник! Приглашенных было до 300 человек. Спуск баржи, освещение, завтрак, речи и прочее. Приглашен был атаман и вся местная ростовская знать. С присоединением Ростова и других местностей к Войску Донскому были упразднены исправники и их заменили окружные атаманы[241], обычно «генералы на льготе»[242]. У нас в Ростовском уезде был генерал Поляков. Жил он в Ростове, к городу касательства по управлению не имел. Тихий, малозаметный человек. Атаман не мог быть на торжестве, он был в Петербурге на каком-то совещании и прислал телеграмму Кошкину. Возвращаясь в Новочеркасск, князь Святополк-Мирский проезжал Ростов и на вокзале был встречен генералом Поляковым с полковником Лазаревым. Атаман спросил генерала, как прошло торжество. Генерал ответил, что не был.

— Почему?

— Я, ваше сиятельство, не был приглашен.

— Как так?

— Не знаю.

— А Кошкин разве лично у вас не был?

— Нет, я его не знаю, не видел.

После этого, спустя недели две, Кошкин получил приказ: торговому казаку Ивану Кошкину явиться к его сиятельству в такой-то день. Торговые казаки имели установленный мундир. Напялил Кошкин мундир, нацепил медальон ордена и явился. Вошел атаман — так Кошкин рассказывал, — руки не подал и даже не сказал «здравствуйте», а, стоя поодаль, громко сказал:

— Почему окружной генерал Поляков не был приглашен на торжество спуска баржи?

Растерявшись от такого приема, гордый Кошкин не нашелся сказать «вышло недоразумение», «досадное упущение» или что-либо в этом роде, а бухнул:

— Я с генералом не имею чести быть знакомым. Он не нашел нужным познакомиться, когда прибыл в Ростов.

— Что? — рявкнул князь. — Торговый казак ждет визита генерала? Генерал обязан к казаку на поклон ходить? Вот мое решение: ежели в течение 48 часов генерал не донесет мне, что ему принесено извинение за оскорбление, то на два года на коня.

Повернулся и ушел. Нетрудно себе представить, что пережил именитый Кошкин от такого приема. Кошкин хотел ехать к государю жаловаться, но друзья указали ему, что государь не будет ссориться с атаманом, а, несомненно, также усмотрит «падение казачьих нравов, разложение казачьей дисциплины, умаление престижа власти» и прочее. Узнал от городского головы о происшествии тихий генерал Поляков, очень огорчился горячности атамана. Свели его в клубе с Кошкиным, и генерал лично поехал в Новочеркасск к атаману, где уладил происшествие и успокоил атамана.

В Новочеркасске на широком проспекте, прилегающем ко дворцу и дворцовой площади, был разбит бульвар, на котором атаман рано утром прогуливался. На бульваре были посажены молодые деревья, которыми его сиятельство любовался и следил за их уходом. Велик был его гнев, когда однажды усмотрел ряд обгрызенных веток. Молодая листва была значительно объедена. Гаркнул атаман:

— Дознать всенепременно, кто сие учинил!

Дознали — козел хозяина «Гранд-отеля» вышел по недосмотру на улицу, перескочил невысокое ограждение бульвара и полакомился свежею весеннею зеленью. Доложили, и последовала резолюция: закрыть гостиницу, выселив в ней живущих, впредь, пока деревья обрастут новой листвой… И закрыли. Казачки посмеивались, им все это весьма нравилось. Застонал хозяин: пропала гостиница на год. Но умные люди надоумили его: в спешном порядке привезли из лесничества отборные экземпляры деревьев с комьями земли на корнях, работали ночью, усадили, привязали к кольям, полили, а деревья, подвергшиеся нашествию козла, убрали, выселили и самого козла. Гуляет атаман утречком по бульвару и, нахмурив чело, ищет объеденные деревца. Не нашел, удивился, еще поискал — не видно. Не сон ли это был? Но мертвая гостиница подтвердила происшествие. Сообразив, как выполнен его приказ, улыбнулся, сам подошел к гостинице, вызвал перепуганного до смерти казака-хозяина и зычно сказал:

— Молодец! Казаки всегда отличались умом и находчивостью. Открывай торговлю, а козла свези на хутор.

К этому милостивцу надо было ехать. Взяло меня сомнение: а что, ежели гаркнет:

— Зачем адвокат?

Или:

— Как смел еврей въехать в самую центру казачьей святыни без предварительного разрешения? А адвокат содействовал, попустил!

Решил я, если возможно, уклониться от поездки и в крайнем случае через адъютанта просить его сиятельство допустить адвоката ввиду плохого знания просителем русского языка.

Для выработки прошения я направился к моему давнему клиенту и большому приятелю Николаю Александровичу Болдыреву, арендатору большого зимовника, известному коневоду. Казачье управление сдавало большие поместья коневодам за бесценок, но с условием обязательной ежегодной сдачи определенного небольшого количества лошадей по установленной цене для нужд войска. Получил ценные необходимые сведения для ходатайства Фурмана, и дал мне Болдырев специальные статьи, отпечатанные в «Казачьем вестнике»[243] по вопросу о выводе лошадей из Дона. Подготовил обстоятельное прошение, в котором обошел «пользу для казачества», ибо наши властелины в таких случаях говорили: «У нас имеется завещание императрицы Елисаветы: от врагов христовых корысти не желаем»[244]. По словам Болдырева, атаман — большой хозяин крупного имения, хорошо знает коневодство на Дону и всегда интересуется этим вопросом.

Пришел Фурман. Познакомил его с личностью атамана. Повздыхал: «Что Бог даст»… Прочел ему проект прошения. Он был искренне удивлен, откуда так много знаю «по этому делу», ибо я далеко вышел из предполагаемой рамки его ходатайства. Фурман мало был знаком с положением о коневодстве на Дону. Просил я разрешения на пребывание шести человек четыре месяца в году исключительно для покупки, собирания и вывода лошадей. Все одобрил. Когда же я сказал, что он может сам проехать, и я укажу ему, к кому обратиться в Новочеркасске, если окажется надобность, то он решительно заявил, что если откажу ему поехать с ним, то бросит затеянное ходатайство. Из его слов я заключил, что он полагает, будто меня беспокоит вопрос о гонораре и что я опасаюсь получить ничтожную сумму, почему уклоняюсь от поездки. Разуверил его и согласился ехать.

В воскресенье встретились на вокзале и поехали. В вагоне оказался мой знакомый полковник Клунников. Разговорились, познакомил его с Фурманом. Полковник спросил, зачем еду в воскресный день в Новочеркасск. Сказал, что по делу к атаману.

— Не знаю, будет ли завтра прием, — сказал Клунников. — Сегодня большой бал-концерт, устраиваемый атаманшей[245], кажется, в пользу для приюта слепых. Бал затянется до рассвета, и что он, Клунников, едет на бал.

Пригласил он и нас:

— Увидите наших казачек-красавиц и всю нашу знать, а мы вас пощипаем в пользу приюта!

Скоро приехали в Новочеркасск, всего 45 минут езды. Остановились в гостинице. За чаем Фурман предложил поехать на концерт, уговаривал, интересовался балом:

— Потратим немного рублей на доброе дело.

Я шутил по поводу его костюма:

— Казаки подумают, что вы приехали на костюмированный бал.

Провести вечер в военном собрании мне улыбалось. У меня было много знакомых в Новочеркасске. Фрак был при мне, и мы к девяти вечера приехали в собрание. Фурман был прекрасен в своем оригинальном костюме, еще более изящном и богатом, чем повседневный. Платье это он привез для явки к атаману. Казачья прислуга, принимая верхнее платье, воззрилась на Фурмана и спросила его:

— Прикажете, ваше высокоблагородие, оба пальты вместе?

Фурман ко мне:

— Я ему даю рубль на чай. Первый раз в моей жизни меня назвали «благородием».

На верхней площадке, при входе в зал, сидели дамы, продающие входные билеты и программки. Около дам увивались офицеры. Был антракт после первого отделения «для съезда». Фурман просил дать два билета, за которые уплатил 300 рублей и за программу 100 рублей. Дамы и кавалеры были удивлены такой небывалой щедростью посетителей бала. Я понял «ставку» Фурмана. Пока мы продвигались в зал, кто-то из офицеров уже дал знать о необычных гостях полковнику князю Меликову, адъютанту атамана. Меликов, мой хороший знакомый, подошел к нам. Я его познакомил с Фурманом, и нас повели выпить шампанского. За красиво убранным столом сидела атаманша и при ней цветник красавиц и блестящих офицеров. Получили по бокалу, пригласили выпить Меликова, и Фурман положил пред атаманшей 500 рублей. Фурор и эффект! Обычно дают 25 рублей, редко 50 рублей. Заинтересовались, кто сей экзотический гость. Казаки большей частью служили в Польше и по костюму Фурмана определили: польский еврейский аристократ. Так Фурмана окрестили, и его щедрость стала понятной. Нам поднесли цветочки — новая сотенная. Послушали концерт, начались танцы. На Фурмана, естественно, обратили внимание. Была лотерея, продавали билетики — 25 копеек билетик. Три большие вазы и при них молоденькие барышни. Подошли мы. Барышня спросила:

— Сколько вам билетов?

Фурман:

— Столько, сколько ваша красивая ручка может захватить.

Барышня пыталась набрать побольше, билетики выскальзывали, стало весело, кавалеры давали советы. А барышня к Фурману:

— А обеими руками я могу взять?

— Ну конечно, — сказал Фурман.

Оказалось 115 или 120 штук. Так он подошел и к остальным продавщицам.

— А что, господин Фурман, — пошутил я, — если после вашего «денежного похода» нам скажут «две словы: позвольте вам выйти вон»?

— Вы увидите, — сказал Фурман, — как он нас хорошо примет, и что-нибудь все-таки получим. Я их знаю — то, что сделал, им понравится.

— Да поможет вам великий Бог Израиля, — пожелал я.

Бал был в разгаре. Мы засели в столовой, и вскоре около нас образовалась компания. Болтали, выпивали. Фурман был в ударе, шутил, и его еврейские «штучки» пришлись по душе казакам и покрывались хохотом.

— Мы, евреи, — сказал Фурман, — как барашки божьи: чем нас больше стригут, тем лучше обрастаем.

Эти шутки передавались другим и, видимо, доходили до атамана. Затем Фурман предложил купить остатки вина и продать с аукциона. Шутя торговались, взяли вино, и началась аукционная продажа. Все оживились в столовой. Фурман продавал, выкрикивая:

— Бутылка шампанского Редерер[246] 25 рублей!

И цена набивалась до 100 рублей. Затем пошли в продажу другие вина и ликер. Набили приличную сумму и отослали атаманше. Раза два в столовую проходил атаман — все вставали, а он громко просил:

— Садитесь, садитесь.

Окончился бал, а наша образовавшаяся компания продолжала попойку до четырех. Пили за здоровье милого человека Фурмана, жали ему руки, просили остаться в Новочеркасске… Наговорили все, что полагается в пьяной компании, и разошлись.

— Боже мой, какие хорошие люди казаки, — твердил Фурман, — и как относятся хорошо к евреям.

Я ему пояснил, что в Новочеркасске и в Войске Донском совсем нет евреев, ненависти казакам не привили Суворин и Ко[247]. Расовой ненависти к евреям вообще нет, почему казаки относятся к евреям безразлично.

Мало поспали, рано поднялись и вновь нарядились как на бал. Приехали во дворец, прошли в приемную, где нас принял дежурный адъютант, передали прошение. Он объяснил, что прошение передается его сиятельству, «а потом вызовут вас». Я просил доложить атаману, разрешит ли он мне присутствовать при объяснении, так как проситель не вполне свободно владеет русским языком. На приеме было много народа, но, видимо, были несколько человек по одному делу. Приблизительно через полчаса адъютант объявил нам, что будем приняты в полдвенадцатого. Мы ушли побродить по городу. Я нашел, что назначенный прием надо считать за хорошее предзнаменование, так как могло последовать распоряжение: прошение будет рассмотрено и резолюция объявлена. Фурман не понимал, почему такая тишина в городе, нет движения и, видимо, слабая торговля.

— Поселить бы сюда наших, — сказал он, — завели бы тут дела, и зашумел бы город.

В половине двенадцатого мы были на месте, и нас ввели в кабинет его сиятельства. Большой, уютно обставленный кабинет. Отрекомендовались. Атаман просил сесть.

— Ваше прошение прочел. Считаю, что просьба может быть уважена, но боюсь, что ваши служащие попутно займутся другими делишками. Евреев хорошо знаю. Как только узнают, что такие-то получили разрешение ехать на Дон, то дадут поручение купить щетину, пеньку, а может, и еще что-либо. Я пожалею, что разрешил обоюдополезное дело, и придется прибегнуть к высылке.

Фурман заверил, что посланные им люди — узкие специалисты по конной торговле, и он ручается, что ничего подобного не будет. Атаман ко мне:

— Вы составили прошение?

— Я, ваше сиятельство. Все положенное соответствует действительности. Уверен, что Фурман наладит дело.

— Хорошо. Удовлетворяю просьбу. Пройдите в мою канцелярию, где будет составлено мое распоряжение, которое, по моему одобрению и подписи, будет вам вручено. Просмотрите редакцию, все ли нужное включено. Ваших служащих вы можете указать теперь или лучше каждый раз, ибо они могут меняться. Разрешение на два года.

Встал, и мы встали:

— Желаю вам, Фурман, успеха. За коневодством я слежу.

Ко мне:

— Благодарю за освещение вопроса. До свидания. Да, от имени ее сиятельства благодарю вас за участие в оживлении вечера.

Повернулся по-военному, и мы вышли. Фурман сиял:

— Так я же донской казак и ваше высокоблагородие! А вы не хотели ехать!

В канцелярии составлялось распоряжение атамана, на основании которого «Фурману разрешается» и прочее. Просидели мы до трех дня, получили все необходимое. От Фурмана была отобрана подписка в том, что он и его служащие будут заниматься на Дону только покупкой и выводом лошадей. Весело пообедали и ночью возвратились в Ростов. Имело ли влияние посещение нами бала, не знаю, но, надо думать, некоторую пользу принесло.

Фурман упивался «правом жительства». Злосчастные евреи считали, должны были считать естественное право человека — жить, где он хочет, где ему нравится, где ему нужно, — великим счастливым достижением с соизволения начальства. За помощь в этом деле, выразившуюся в составлении прошения, в прогулке к полицмейстеру, с проведенным вечером на балу и в выслушивании благоволения начальства, я получил большое вознаграждение от благодарного Фурмана.

Евреи получили эти естественные права, когда Россия перенесла величайшие потрясения и гибель великой страны. Но дел нет, торговли нет и ехать некуда.