В числе моих постоянных клиентов был В. И. Ковалев. Фигура интересная. В юности был пастухом в большой экономии (хозяйство). Знал грамоту. Парнишка был смышленый, обратил на себя внимание старшего приказчика, заведовавшего отделом скотоводства, был взят в экономию и «вышел в люди». Бывал в Москве с гуртами скота, выслужился, собрал немного денег и сам стал торговать скотом. Бережливостью, честностью и удачей в делах составил небольшое состояние, ушел из крестьянства, поселился в Ростове, где продолжал вести торговлю скотом в компании с неким Варфоломеевым, богатым казаком. Когда Ковалев обратился ко мне, то был уже церковным старостой[215]. Давно приобретенное имение в городе значительно увеличилось в цене. Так что в своей среде Ковалев был богат и знатен.
Вошел в кабинет ко мне большого роста благообразный старик, с умными глазами, осмотрел меня, поискал глазами икону, чтобы осенить себя крестом, не нашел и шутливо-вдумчиво сказал:
— Значит, попал я к еретику и помолиться не на кого, а послал к тебе отец Михаил, иерей почтенный.
Я ответил ему в тон:
— Господь Бог во мне и в вас — вот и помолитесь без изображения.
Установились у нас с годами добрые отношения. Судебных процессов у Ковалева не было, а консультации были, и серьезные, по делам его хлебным на Кавказе и в других местах, и по торговле скотом. Составлял ему договоры, запродажные письма[216] и прочее. Старик любил, «чтобы все было в порядке». Выдал он единственную дочь замуж «за хорошего человека» и к делам способного. Понемногу передал дела зятю, а сам собирался поехать с женой в святые места, пожить там, помолиться, «замолить вольные и невольные прегрешения». Зять Ковалева, познакомившись ближе с делами, общими с Варфоломеевым, нашел неправильности в расчетах, и на этой почве между ним и сыном Варфоломеева возникла ссора, закончившаяся полным разрывом. Старики были дружны более сорока лет: кумовья, доверяли друг другу и недостаточно оформляли свои деловые расчеты. Этим воспользовались оскорбленные Варфоломеевы и внесли к Ковалеву иск в сумме 23 000 рублей. Ковалев был поражен этим иском, ибо по своим незатейливым записям ничего не был должным, и расчеты могли выразиться в сотнях рублей. Сумма иска, сама по себе большая, не подрывала благосостояния Ковалева, но в наличности такого капитала не было. Ковалев, огорченный, обиженный, недоумевающий, как все это могло случиться, пришел ко мне с зятем. Рассмотрел я документы и нашел, что иск основан на ряде писем и записок, например: «Внеси, кум, за мой счет в Волжском[217] 1600 рублей, а мы опосля сочтемся». И другие такого же содержания. Записки и письма за много лет. Оправдательных документов у Ковалева не было:
— Свои мы люди, как братья родные жили. Какие расписки? А может быть, в самом деле, я должен, ведь сколько лет торговали вместе….
Зять и я возражали, доказывали, что молодой Варфоломеев — нечестный человек, сбил с толку старика своего, который высказался:
— Коли я мошенник, то я покажу, какой я мошенник, чтобы не напрасно галдели.
Я поручил зятю рассмотреть большую переписку между стариками и отобрать, что найдется подходящее против иска. Варфоломеев жил в станице, а Ковалев в Ростове. Зять принес такого же рода письма и записки, счета, которые также требовали доказательств об уплате, и я решил предъявить встречный иск, о чем сказал Ковалеву, объяснив, в чем дело.
— Так-то так, — ответил Ковалев. — Выходит, что кум нечисто делает, и я также лезу в мошенство. Кум, может, ошибается, думает по совести, что я должен ему, а я уж открыто иду на грабеж!
Поговорили по этому поводу, и Ковалев как будто согласился с нами. Наш иск был на несколько тысяч больше. Поверенным Варфоломеева был В. Ф. Браславский, строгий цивилист. В первом заседании я решил заявить встречный иск и просил срок для изложения на письме. Ковалев выразил желание приехать в суд в Таганрог:
— Хочу посмотреть на кума, ежели он будет в суде…
***
— Дело по иску Варфоломеева к Ковалеву о 23 000 рублей, — объявил председатель.
Стали мы, адвокаты, на свои места. К Браславскому подошел грузный, большого роста Варфоломеев, и тогда Ковалев продвинулся ко мне. Я сделал заявление о встречном иске. Занесли в протокол. В это время Ковалев степенно подошел к судейскому столу.
— Вы кто? — спросил председатель.
— Ковалев я.
— Что ж вам нужно? Дело откладывается[218].
— Господа судьи, дозвольте и мне сказать слово. Может, тогда трудов ваших не надо будет и дело, значит, прикончится сейчас.
— Что вы хотите сказать? — нетерпеливо спросил председатель.
— Варфоломеев мой кум. Жили мы в большой дружбе, и я ему крепко во всем верю. Ежели я ему должен и он на это примет «чистительную присягу»[219], то я уплачу, — сказал Ковалев и уставился на Варфоломеева.
Это[220] заявление, сказанное с большим достоинством, произвело своею неожиданностью ошеломляющее впечатление на меня, Браславского и Варфоломеева. Судьи тоже вышли из своего обычного равнодушия и спокойствия.
Председатель:
— Вы, Ковалев, заявляете суду, что если истец примет очистительную присягу в том, что вы ему должны 23 000 рублей, то вы признаете иск правильным и отказываетесь от своего иска? Знаете ли вы, что если он присягнет, то суд немедленно вынесет решение о взыскании с вас требуемых денег?
— Все это, господа судьи, хорошо понимаю, именно желаю суда Божьего, суда совести. Если он присягнет, то спора не будет с моей стороны — подчинюсь!
Близорукий Браславский протирал очки, чтобы лучше «рассмотреть» происходящее. Варфоломеев как-то неестественно двигался на месте, перебирая ногами. Кровь прилила ему к голове. Тишина мертвая. Все воззрились на Варфоломеева.
Председатель:
— Варфоломеев, вы слышали заявление Ковалева? Поняли, в чем его требование? И если поняли, то что вы имеете сказать по этому поводу?
Хриплым голосом Варфоломеев ответил:
— Как он мне должен, то присягнуть могу.
— Суд удаляется для составления протокола, — объявил председатель. — Прошу тяжущихся и их поверенных остаться для выслушивания и подписания протокола суда.
Вышли мы в кулуары. Подошел ко мне Ковалев, по виду очень довольный своими действиями:
— Ну вот и разрешится дело[221]. Не по совести мне судиться. Кончаю жизнь, спасаться собираюсь, а тут кляузы и все такое… Присягнет, значит, я должен. За много лет долг мог набраться. Жили в мире, не считались, а повздорили — захотел кум все получить по своему расчету.
— Дело ваше, — ответил я. — Но не пойму, как это вы, человек верующий, подводите корыстного своего друга под лжеприсягу, толкаете нарушить закон божеский и человеческий? Ведь ясно, что вы не должны по представленным документам, а вы змием-искусителем подсовываете ему легкую добычу «за лжеприсягу[222]».
Признаюсь, я был несдержан. Ковалев осерчал на сказанное:
— Человек ты умный, но не твоего ума мое решение. Продумал все, с женой совещался, помолился, с духовником беседу имел и поступаю как следует, без корысти и злобы.
Вошел суд, объявил протокол, назначил день присяги, расписались. На другой день ко мне пришел зять Ковалева. От старика он узнал, какой оборот приняло дело.
— А папаша начудил. Ну что же, видно, платить придется. В наличности такой суммы нет. Думаю, следует взять ссуду в земельном банке[223] под имение, лет на девятнадцать. Выплачу легко.
Я одобрил план. Решили немедленно приготовить нужные для залога документы и возбудить ходатайство о ссуде, а взять ее, когда состоится решение.
В назначенный день для присяги поехали в Таганрог. Председателем Таганрогского суда был Василий Петрович Мордухай-Болтовский, очень милый и сведущий человек. Когда мы пришли в суд, то председатель, заинтересованный личностью Ковалева, пригласил его в кабинет, где долго беседовали. Председатель после сказал мне:
— Прекрасный старик Ковалев, интересный по своему мировоззрению и религиозным взглядам.
Явились Браславский и Варфоломеев. Процессия отправилась в собор, где должна была состояться присяга. Была ранняя осень, тихий, пророчески солнечный день. Необычное шествие двигалось по малолюдной улице к собору: судьи в мундирах, секретарь, судебный пристав, адвокаты и тяжущиеся — друг от друга поодаль. В соборе нас встретил один священник и прислужник. Священник в траурном облачении встал около аналоя, по бокам большие канделябры со свечами. Ковалев стал истово креститься у одной из икон.
Председатель:
— Досточтимый отец протоиерей, содержание дела и повод к присяге вам сообщены. Здесь пред вами Варфоломеев, истец по делу, а вот и ответчик Ковалев, желающий разрешить судебное дело о чести присягой. Потрудитесь привести к присяге торгового казака[224] Андрея Павлова Варфоломеева.
Взяв крест с аналоя, священник произнес прочувствованное слово о святости присяги вообще и отметил данный случай, сопоставив ответчика, сомневающегося, с истцом, уверенным в своей правоте. Нагнал батя страху, если присяга принимается лживо или даже без уверенности в своей правоте. Речь была обстоятельно произнесена красивым языком и произвела впечатление на всех слушателей. Мы все поддались необычной обстановке и сосредоточились на происходящем. Истово молился Ковалев, крестился часто Варфоломеев, слушая речь батюшки. Затем Варфоломеев подписал правила Святых Апостолов. Взяв присяжный лист, священник подозвал Варфоломеева и велел четко, громко и ясно повторять слова присяги, специально на сей случай составленной, кроме части присяги, навсегда установленной. Варфоломеев присягнул и подписал присяжный лист. Ковалев подошел под благословение, дал священнику конверт с вложением «за труды», и все возвратились в суд, где выслушали решение о взыскании 23 000 с процентами. Я просил Браславского не передавать судебному приставу исполнительного листа, так как уплачу непосредственно ему через несколько дней. Взяли в банке ссуду, понесли еще убыток и закончили канитель, созданную Ковалевым, которого долго после этого не видел. По делам захаживал зять, а месяцев через шесть, весной, Ковалев пришел прощаться перед отъездом в святые места и передал мне в запечатанном конверте распоряжения на случай смерти. О деле с Варфоломеевым ни слова. Гонорар за поездки в суд я получил от зятя. Месяцев через восемь Ковалев возвратился в Ростов, посетил меня, привез мне на память шкатулку с инкрустациями и рассказал о счастье посетить святые места: «Какой мир охватывает душу» и что «остались бы мы с женой там, кабы не внучата — стосковались по ним и наставить их надо, воспитать».
Прошло еще несколько месяцев. Как-то во время приема клиентов я был немало удивлен появлением Варфоломеева. Такой же громадный, немного осунулся.
— Узнали меня? Встречались.
— Как же.
— Я к вам по очень для меня важному делу. Был у Виктора Федоровича (Браславского), но он пояснил, что по этим делам помочь мне не может, и порекомендовал обратиться к вам или к господину Грекову. Так уж позвольте просить вас помочь мне.
— Я слушаю вас.
— Моего сына следователь посадил в тюрьму четыре дня тому назад. Обвиняет в подложном составлении свидетельства на провоз скота, вывезенного из[225] местности, объявленной неблагополучной по чуме.
Не совсем я понял это громоздкое обвинение, записанное Варфоломеевым на бумаге. Из расспросов уяснил, что для провоза скота нужно было иметь свидетельство местной власти, что скот идет из здоровой местности. Между тем в действительности скот шел «из чумной местности» по подложному свидетельству. Из рассказа Варфоломеева нельзя было установить, составлено ли подложное свидетельство или взято было надлежащее свидетельство «в здоровой местности» и по нем гнали скот из чумной.
— Поехал к следователю, — продолжал Варфоломеев, — да, видно, говорил не то, что надо, потому что он накричал и объявил, что ежели виновен я, а не сын, и мне угодно сесть в тюрьму вместо сына, то составит об этом протокол. Я ушел и теперь не знаю, как быть.
Прежде всего надо было ехать в Новочеркасск к следователю, чтобы взять на поруки заключенного. Но Варфоломеев не уходил, мялся и, наконец, высказался:
— У меня еще к вам дело посерьезнее. Я хочу возвратить Василию Ивановичу все деньги, полученные мною. Сказал об этом Виктору Федоровичу, а он почему-то обозлился. Попадете, говорит, под суд за лжеприсягу. Слушать не хотел и опять-таки сослался на вас: «Уголовщина это, идите до Волькенштейна, он понимает в этих делах». Так вот какое дело. Я присягал не ложно. Может, долг спорный, но долг был, и образовался он по делам нашим почти за двадцать лет.
Все же я спросил, как мог образоваться большой долг, о котором Ковалев не знал.
— Тоже это не так, — ответил Варфоломеев. — Ковалев потому и привел меня к присяге, что был сам в сомнении. Мой грех только в том, что по-своему к долгу подогнал документы[226], иначе нельзя было доказать долг!
Я объяснил ему, что присягал он только в том, что Ковалев ему должен 23 000 рублей, Ковалев этим удовлетворился и дело надо считать законченным. Возврат денег отнюдь не доказывает ложности присяги.
— Да, — продолжал Варфоломеев, — нехорошо все это получилось. Должен вам сказать, что жена моя — женщина большого ума, очень богомольная, нравственная, и прожили мы скоро пятьдесят лет в большом согласии. Все мои дела жена знает, всегда с ней совещался, а тут — послушал сына и скрыл всю историю с Ковалевым. Сказал жене, что поссорились молодые, а мы, старики, встряли. Жена очень чтила Василия Ивановича и с женой его дружно жила. Скрыть, как было дело, не пришлось. Нашлись людишки, рассказали жене. Она — ко мне, и я должен был сознаться. Жена крепко загрустила, стала молчалива, больше молилась и все приговаривала: «Не к добру». Думал, пройдет, забудет. А тут случилось у нас несчастье. Наша невестка, жена моего сына, от родов померла. Любили мы ее как родную дочь. Сын с горя загулял, чего раньше не было. Жена моя очень расстроилась, поехала к Тихону Задонскому молиться, прожила в монастыре[227] с месяц и возвратилась совсем плохой. Одно твердит: «Отдай проклятущие деньги, сними грех с души своей». Опять думал — пройдет, успокоится, должно, монахи ей что-нибудь сказали. А тут сын попал в тюрьму, и жена вовсе расстроилась. Объявила: «Если не снимешь греха с души своей, уйду в монастырь, а до того вымолю прощение у Василия Ивановича, иначе гибель на всей нашей семье». Вот и прошу вас, возьмите деньги и дайте мне доказательство, чтобы жену успокоить, а то в доме у меня ад, трудно перенести все это.
Объяснил Варфоломееву, что без согласия Ковалева я не вправе этого сделать, но обещал поговорить и сделать возможное, чтобы уладить и восстановить отношения. Варфоломеев, видимо, долго крепился до этого дня, перенес много тяжелого. В глубине души он тоже, видно, связывал печальные происшествия в семье со злополучной присягой. И этот большой пожилой человек заплакал, всхлипывая, как плачут дети. Я его успокаивал, и мне пришла мысль поступить так: получу деньги условно, выдам письмо, чтобы успокоить жену его. Варфоломеева мое предложение обрадовало, и он просил сделать расчет. Принесли из архива дело и стали считать. Он настаивал прибавить потерю на закладных листах, проценты за время пользования деньгами, все расходы по делу, включая мое вознаграждение, полученное от Ковалева. Все это я прописал в письме на его имя и получил чек на Волжский коммерческий банк. На другой день поехал к следователю. Хотя адвокаты не допускались к ходатайству у следователей, но по вопросам об освобождении на поруки мы завоевали это право[228]. Я предложил внести сумму по усмотрению следователя, как бы она ни была велика. Ограничились 5000 рублей, и виновник бед двух семей был выпущен на свободу к радости отца. Вызвал зятя Ковалева, которому сообщил о новой истории.
— Ну и старички дались, много с ними хлопот, — сказал с улыбочкой зять Ковалева. — Уж вы сами переговорите с моим, чтобы он не заподозрил меня «в корысти», ежели скажу: «Берите деньги».
Пригласил Василия Ивановича. Давно мы не виделись и дружно встретились, по заведенному нами обычаю позубоскалили.
— А у меня к вам, Василий Иванович, серьезное дело, — и сказал ему о посещении Варфоломеева[229], о грусти жены, о несчастии с невесткой.
Ковалев перекрестился и сказал, что слышал об этом горе, об аресте сына и предстоящем деле.
— Так, так, — приговаривал Ковалев.
— Так вот, Василий Иванович, надо успокоить семью, потому они верят[230], что горе и расстройство пошло от присяги по вашему делу.
— Так, так. А ты как думаешь, что надо делать?
— Вы меня не спрашивали, когда предложили разрешить дело присягой. Но сейчас полагаю, что следует пойти навстречу Варфоломееву, чтобы они не плакались потом на вас. Он предлагает вам получить обратно деньги, помириться, замолить вместе грех и кончить жизнь в дружбе. По моему мнению, надо это выполнить.
— Так, так… Не могу сейчас ничего сказать, — озабоченно ответил Ковалев. — Торопиться не надо, а то может нехорошо выйти. Неповинен я в их беде и не праведник я, чтобы снимать чужие грехи, ежели грех был. Не в деньгах тут дело, а надо по-божески обсудить, обдумать. Помолюсь и с чистым сердцем посовещаюсь с женой, с отцом Михаилом. Сегодня пятница, значит, в понедельник уже зайду. Ишь ты, как свершилось-то. Куму мне очень жаль, хороший она человек. Господь вразумит, как поступить мне правильно.
Распрощались.
В понедельник Ковалев сообщил через зятя, что едет с женой к Варфоломеевым, а денежные расчеты поручает мне. Из слов зятя Ковалева узнал я потом, что у Варфоломеева молились и молились, служили панихиду и молебны и что возвратились Ковалевы довольные и умиленные. Деньги я внес на текущий счет старика. Получил гонорар с одного и с другого — ласковый адвокат две стороны сосет. Уголовное дело сына Варфоломеева было прекращено, и жизнь участников дела потекла спокойно. Только «невестка погибла из-за присяги» — так в глубине души думали старухи! Все описанное произвело на меня большое впечатление. Долго мы в суде вспоминали «чистительную присягу». Захаживал ко мне Ковалев, приносил иногда просфору и приговаривал:
— Поешь, поешь, грешок какой-нибудь, может быть, снимется.
Хороший был старик.