Пуля входит снайперу в левый глаз. Отрывает затылочную часть головы.

Стоим молча.

Потом Алиса фыркает, сверкает широкой улыбкой.

— А ты крутой чувак.

Ковбой с Доком Джеем появляются рядом со мной.

Ковбой говорит:

— Благодарю за службу, Шутник. Ну, ты и крут.

Зверь харкает. Делает шаг вперед, наклоняется,

выхватывает мачете. Одним могучим ударом отрубает ей голову. Он хватает голову за длинные черные волосы и высоко ее поднимает. Смеется и говорит:

— Да упокоятся обрубки твои, сука.- снова ржет. Идет по кругу и тычет окровавленным шаром в нашилица. - Крут? Кто крут? Кто теперь крут, уроды?

Ковбой смотрит на Зверя и вздыхает.

— Шутник крут. А ты...ты просто зверь.

Зверь поднимает свой пулемет М-60, укладывая поперек на плечи, подходит ко мне. Улыбается.

— Слышь, а Недолет так и не увидел той гранаты которой его грохнуло, жиденка этого. Никому не дозволено на меня класть, урод. Ни-ко-му.

Я прицепляю гранату на свой бронежилет.

Алиса подбирает винтовку снайпера.

— Э, а трофей-то ништяк!

Стропила стоит над обезглавленным трупом снайпера. Он наставляет свою М-16 и выпускает в тело длинную очередь. Потом говорит: - Она моя, Алиса.

Забирает у Алисы СКС и внимательно его рассматривает. Опускает глаза и любуется новым ремнем.

— Я первый в нее попал, Шутник. Она бы все равно умерла. Это первый убитый на моем счету.

Я говорю: - Ясное дело, Строп. Ты же ее замочил.

Стропила говорит: - Именно я. Я замочил ее. Я грохнул ее нахуй!

Снова глядит на свой северовьетнамский ремень. Поднимает вверх СКС.- Ну, подожди, вот Мистер Откат еще и это увидит!

Алиса опускается на колени рядом с трупом. Своим мачете он отрубает у снайпера ступни. Кладет ступни в синюю холщовую хозяйственную сумку. Отрубает у снайпера палец и снимает с него золотое кольцо.

Мы ждем, пока Стропила не сфотографирует мертво-

го гука, а потом Алиса не сфотографирует Стропила, который позирует, уперев СКС в бедро и поставив ногу на то, что осталось от вражеского снайпера.

Мы топаем обратно в Запретный город и устраиваемся там на ночь.

Делаю отметку на своем календаре - пятьдесят пять дней в стране.

Позднее, по темноте, возвращается Стропила.

Всю ночь бои вокруг нас продолжаются, звуки войны слышны отовсюду, то разрыв мины, то проклятья, то вопли.

Мы спим, как младенцы.

Солнце, встающее над Хюэ утром февраля 1968 года, озаряет мертвый город. Солдаты корпуса морской пехоты США освободили Хюэ до основанья. Здесь, в самом сердце древней столицы Вьетнама, в этой живой святыне для вьетнамцев с обеих сторон, зеленые морпехи из зеленой машины освободили их бесценное прошлое. Зеленые морпехи из зеленой машины потревожили кости священных предков. Мудрые как Соломон, мы превратили Хюэ в руины, чтобы спасти его.

На следующее утро нам дали отдых, и мы проводим весь день в императорском дворце.

Мы входим в тронный зал, где восседали императоры прошлых времен. Трон кроваво-красный, усыпанный грошовыми зеркальцами.

Хотел бы я жить в Императорском дворце. Яркий фаянс на стенах будто живой. На крыше оранжевая черепица. Повсюду каменные драконы, вазы из керамики, бронзовые журавли, стоящие на черепашьих спинах, и много других прекрасных предметов, происхождение и назначение которых мне неизвестно, но без сомненья они очень ценные, красивые и старые.

Я выхожу из дворца в потрясающий императорский сад. Обнаруживаю там Алису и Стропилаа, которые разглядывают трупы сгоревших солдат. Определить, к какой армии они принадлежали, не представляется возможным. Напалм не щадит никого. Я говорю: - Пристрастие к аромату жареной плоти, следует признать, достигается многочисленными упражнениями.

Алиса смеется.- И нахуя все тут поломали? Ведь это место типа волшебного храма, знаешь, да? Гуки его любят. Раздолбать его - все равно, что... ну, Белый дом взорвать. Вот только на Белый дом всем насрать, а место в десять раз древнее.

Позже появляется Ковбой и говорит, что командир роты «Дельта» сказал, чтоб мы собирались на берегу у Земляничной поляны.

Отправляемся. Смотрим на сотворенные нашими руками руины. Они повсюду.

Сумерки.

Те, кто остался от роты «Дельта» 1-го батальона 5-го полка 1-й дивизии морской пехоты, развалились по всему берегу у Благовонной реки. Бородатые пехотинцы спят, готовят хавку, хвастаются, сравнивают трофеи, заново вспоминают все моменты сражения, реальные и нет, где каждый - отважный герой.

Отделение «Кабаны» измотано до изнеможения. Мы вписали свои имена в страницы истории - и на сегодня хватит. Вытаскиваем фляжки. Готовить слишком жарко, поэтому едим сухпай холодным.

Кто-то из парней приподнимается.

Донлон встает на ноги, кричит: - Смотрите!

В пяти сотнях ярдов к северу отсюда на реке Благовонной стоит остров. На этом острове миниатюрные танки сжимают кольцо вокруг лихорадочно мечущейся

муравьиной семьи. Муравьи бросают свои вещи, перекидывают АК-47 за спины и прыгают в реку. Муравьи спасаются бегством вплавь, гребут так быстро, насколько хватает сил.

Все танки открывают огонь из 90-миллиметровых орудий и 50-калибровых пулеметов.

Некоторые из пловцов идут на дно.

Муравьи начинают плыть быстрее.

Вертолеты молотят по коричневой воде из пулеметов.

Муравьи охвачены паникой, они плывут, ныряют, тонут.

Рота «Дельта» вскакивает на ноги.

Три штурмовых вертолета «Кобра» с ревом снижаются до пары ярдов над водой, и бортовые пулеметчики в шлемах начинают поливать из пулеметов муравьев, что копошаться в воде.

Лишь один муравей добирается до берега реки. Он открывает огонь по вертолетам.

Кто-то из нас произносит: - Нихуя себе, видали? Крутой чувак.

Один вертолет отлетает от места кровавой трапезы и скользит через реку Благовонную.

Муравей бежит с пляжа.

Вертолет с жужжаньем направляется обратно к месту кормежки, где в воде барахтаются муравьи.

Тот муравей опять выбегает на берег и открывает огонь.

Вертолет круто наклоняется и летит на низкой высоте, из него со свистом вылетают ракеты и начинают стрелять пулеметы.

Муравей снова убегает с берега.

Вертолет находится уже на полпути к плывущим муравьям, когда муравей на берегу объявляется вновь и открывает огонь.

На этот раз пилот заходит так низко, что может убить его.

Вертолет открывает огонь.

Муравей стреляет в ответ.

Пулеметные пули сбивают муравья с ног.

Штурмовой вертолет разворачивается, чтобы зарегистрировать гибель противника.

Несмотря на пулеметные очереди, бьющих в мокрый песок, муравей поднимается, прицеливается из АК-47 и выпускает магазин в тридцать патронов.

Штурмовой вертолет «Кобра» взрывается и трескается, как лопнувшее зеленое яйцо. Вспоротый карт из алюминия и плексигласа скачет по воздуху, гор оставляя за собой хвост черного дыма. Падает вниз.

Объятый пламенем вертолет падает в реку, после чего уходит на дно.

Муравей выпускает еще один магазин.

Двум оставшимся вертолетам надоело палить по плавающим в реке трупам, они переходят в атаку на муравья.

Муравей, не торопясь, покидает берег.

Они кружат, кружат и кружат, как хищные птицы. А потом, израсходовав боеприпасы и горючее, с жужжанием уносятся прямиком к линии горизонта и пропадают из вида.

Рота «Дельта» аплодирует, свистит, издает восхищенные вопли.

— На тебе!

Алиса говорит: - Этот мужик - настоящий солдат.

В ожидании вертолетов, которые должны прибыть и перевезти нас обратно через реку Благовонную, мы рассуждаем о том, что этот северовьетнамский хуй -охуеть какой крутой тип, и о том, как было бы здорово, если б он приехал в Америку и женился на всех наших

сестрах, и о том, как все мы надеемся, что он будет жить до ста лет, потому что с его уходом этот мир измельчает.

На следующее утро мы с Стропилаом получаем от зеленых упырей координаты массового захоронения и топаем туда, чтобы привезти капитану Джэнюери нужные фотографии.

Мы видим трупы вьетнамских мирных жителей, которые были похоронены заживо. Их лица застыли, руки как клешни, ногти окровавлены, под ними влажная земля. Все мертвецы улыбаются жуткой безрадостной улыбкой людей, которые узрели ужасы мира.

Вместе с ними лежит труп собаки.

Ковбой нашел бродячего щенка и таскает костлявое маленькое животное под рубашкой. Ковбой говорит мне: - Еблом не щелкай, братан. Ходят слухи, наше отделение отправляют в Кхешань, а место это очень опасное. Но не бзди, прорвемся. Если решишь, что стал достаточно крут, чтобы быть морпехом, пиздуй к нам.

Стропила прощается с Алисой и другими ребятами из отделения Ковбоя. Он жмет руку Ковбою и гладит его щенка. Своим фирменным голосом Джона Уэйна я говорю: - До встречи, Зверь.

Он отвечает: - Увижу еще раз - не поздоровится тебе.

Мы с Стропилаом двигаемся по 1-му шоссе на юг, к Фу-Бай. Мы шагаем по дикой жаре часами, надеемся на попутку. Но солнце по-прежнему печет, а машин не видно.

Усаживаемся в тени на обочине.- Жарко,- говорю я,- Очень жарко. Вот бы ту старую мамасану сюда. Я бы ей за одну колу денег столько отдал...

Стропила поднимается. - Нехуй делать. Ща найду...

Стропила идет по дороге.

Я собираюсь сказать ему что-нибудь про то, что неплохо бы нам держаться вместе. В этих местах полно отбившихся от своих солдат СВА.

— Строп...

Но тут я вспоминаю, что он может сам о себе позаботиться.

Земля начинает дрожать. Танк? Я поднимаю глаза, но на дороге ничего не видно.

И все же ничто на земле не сравнится с танком по звуку, ничто кроме танка не издает столь ужасающего грохота металла.

Я вскакиваю на ноги, оружие наготове. Оглядываю дорогу в обе стороны.

Ничего нет.

Но все вокруг уже заполнено звуками гремящего по дороге металла и запахом дизельного топлива.

Стропила переходит дорогу. Он не слышит невидимого танка.

Я бегу к нему.

— Строп!

Стропила оборачивается. Улыбается. И вдруг мы оба его замечаем. Танк - нечто тяжелое и металлическое, выкованное из холодного мрака, бесплотное привидение. Черный металлический призрак надвигается на нас, как дух умершего, вызванный медиумом посреди спиритического сеанса. Белокурый командир танка стоит в башенном люке, глядя прямо перед собой и смеясь.

Стропила оборачивается.

Я говорю ему: - Не двигайся!

Но Строп смотрит на меня в панике.

Я хватаю его за плечо.

Стропила вырывается и убегает.

Танк надвигается на меня. Я не двигаюсь с места.

Танк виляет, не зацепив меня, с ревом проносится мимо как большой железный дракон. Танк сбивает Стропилаа и расплющивает его своими стальными гусеницами и исчезает из вида.

Стропилаа разорвало напополам.

Его кишки как розовые канаты валяются повсюду на земле. Он пытается запихнуть их в себя обратно, но не получается. Кишки у него мокрые и скользкие, и они выскальзывают из рук, когда он хочет засунуть их вовнутрь. Он пытается вставить вывалившиеся кишки обратно в разрезанное тело, изо всех сил стараясь при этом не выпачкать их в дорожной пыли.

Стропила оставляет попытки спасти себя самого и лишь глядит на меня с таким выражением, какое может возникнуть на лице у человека, который проснулся и обнаружил дохлую птицу во рту.

Я больше ничего не говорю Стропилаа, потому что Стропила мертв.

Во Вьетнаме трупы видишь почти ежедневно. Поначалу пытаешься не обращать на них внимания. Не хочется, чтобы окружающие сочли тебя слишком впечатлительным. Неохота дать другим понять, что с трупами ты еще не на короткой ноге, никому не хочется, чтобы его держали за салагу. Поэтому смотришь на них так, будто это кучи грязных тряпок. А через какое-то время начинаешь замечать, что у куч грязных тряпок есть руки, ноги и головы.

Я впервые увидел труп, когда был еще салагой, тогда меня чуть не вырвало, прямо как в фильмах. Тот труп был бойцом СВА, который сгорел залитый напалмом возле Кон-Тьен. Его рот был открыт. Его обугленные пальцы закрывали глаза.

Во второй раз, когда я с разглядывал труп, мне стало стыдно. Это была старая вьетнамка с такими черными 102

зубами, какие получаются только если всю жизнь бетель жевать. Это женщина погибла не просто от огня стрелкового оружия. Она погибла, попав под перестрелку между корейскими морпехами и северовьетнамскими солдатами в Хой-Ан.

Мой третий труп был морпех без головы. Я споткнулся об него во время операции в долине А-Шау. Он вызвал у меня приступ любопытства. Мне стало интерес но, что он чувствовал, когда пули входили в его тело о чем он подумал последний раз в жизни, каким был предсмертный крик, когда в него попала пуля.

Четвертый труп - последний из тех, что я запомнил После него все они слились в одну гору мертвецов без лиц. Но вот четвертый, по-моему, был все же тот старый папасан в белой конической шляпе, которого я увидел на шоссе. Старик присел на дороге по большому, и тут его переехал трехосный грузовик. Мы тогда куда-то передвигались, и единственное, что я запомнил - мухи, который ползали по старику.

После первого лично убитого противника я начал понимать, что думать не обязательно. Что сделал - то и сделал. Только успеешь что-нибудь осознать - а в следующее мгновение происходит нечто, что перечеркивает все твои выводы. Искать в этом смысл можно сколько влезет - все равно, никогда и ни за что ты не сможешь изменить сделанного. Это жесткий и неприятный факт.

Я долго размышляю о первом убитом мною человеке. Когда наступают сумерки, появляется медик. Я объясняю ему, что морские пехотинцы никогда не бросают своих погибших или раненых.

Медик несколько раз заглядывает в оба зрачка Стропилаа.

— Что?

Я пожимаю плечами.

— Что? - медик в замешательстве. Явно салага.

— Спасибо,— говорю я ему, потому что не могу объяснить ему, как я сейчас себя чувствую. Ты как пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту. Ты ждешь, смотря через колючую проволоку на маленьких человечков, которые идут в атаку на твою позицию. Ты видишь их крохотные штыки, как у игрушечных солдатиков, их решительные лица без глаз, но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и ты не в силах что-либо сделать.

Медик в замешательстве. Он не понимает, отчего я улыбаюсь.

— Что с тобой, морпех?

Да, он определенно салага.

Я иду по дороге. Медик меня окликает. Я не обращаю на него внимания.

Отойдя на милю от этого страшного места, я поднимаю вверх большой палец.

Я грязный, небритый и сильно уставший.

Водитель бьет по тормозам.

— МОРПЕХ!

Я оборачиваюсь, полагая, повезло и сейчас подвезут.

Полковник-крыса вылетает из джипа, подходит, становится лицом к лицу.

— МОРПЕХ!

Я думаю: - Джон Уйэн, ты ли это? Я ли это?

— ДА, сэр.

— Капрал, ты что, не знаешь, как честь отдавать?

— Есть, сэр.

Отдаю ему честь.

Я держу руку поднятой до тех пор, пока крыса-полковник не поднесет руку к своей накрахмаленной фу-

ражке, а потом еще пару секунд продолжаю держать руку у виска, прежде чем резко оторвать ее вниз. Теперь вражеские снайперы, которые могут тут обретаться, должны знать, кто из нас двоих- офицер.

— Капрал, ты что, не знаешь, как по стойке «смирно» стоят?

Моментально возникает желание вернуться обратно в тот пиздорес. Когда идут сражения, там нет военной полиции, нет шакалов, там лишь те, кто хочет тебя под стрелить.

Шакалы хотят убить тебя изнутри. Они не тронут тела, потому что, им ничего не надо от тебя, кроме его умения держать в руках автомат.

Я стою по стойке смирно, слегка пошатываясь шестьюдесятью фунтами снаряжения, которое тащу на себе.

У крысы-полковника классическая бульдожья челюсть. Я уверен, что в учебном центре корпуса морской пехоты в Квонтико кандидаты в офицеры наверняка проходят суровую проверку, и тех, у кого нет челюсти бульдога, отсеивают.

Полковник будто штык проглотил. Эта поза называется «Командный вид», и нужна она затем, чтобы меня запугать, несмотря на то что я на см выше его и вешу кг на больше. Полковник внимательно изучает все, что находится ниже моего подбородка.

— Морпех...

Ох, и нравится ему это слово.

— Что это у тебя на бронежилете, морпех?

— Сэр?

Крыса-полковник поднимается на цыпочках. Его улыбка холодна. Его кожа чересчур бела.

— Морпех...

— Сэр?

— Я тебе вопрос задал.

— Вы имеете в виду этот пацифик, сэр?

— Что это такое?

— Символ мира, сэр...

Полковник тычет в значок указательным пальцем, демонстрирует мне свой весьма недурной «Отрепетированный свирепый взгляд». Его голубые глаза сверкают.

— Хорошо, сынок, можешь притворяться, будто ничего не знаешь. Но я-то знаю, что означает этот значок.

— Так точно, сэр!

— Это пропагандистский значок, «Запретить бомбу». Подтверди!

— Никак нет, сэр, - Мне уже больно не на шутку. Тому, кто изобрел стойку «смирно», явно никогда не приходилось ходить в полевом снаряжении.

— И что же это?

— Просто символ мира, сэр.

— Ах, вот как? - Он начинает дышать чаще, подошел совсем вплотную, будто обладает даром выявлять ложь по запаху.

— Так точно, полковник, это...

— МОРПЕХ!

— ЕСТЬ, СЭР!

— СОТРИ ЭТУ УЛЫБКУ С ЛИЦА!

— ЕСТЬ, СЭР!

Крыса-полковник обходит меня кругом, надвигается на меня.

— Ты считаешь себя морпехом?

— Ну...

— ЧТО?

Скрещиваю пальцы.

— Так точно, сэр.

— А теперь поговорим серьезно, сынок... Полковник начинает с блеском исполнять «Отеческий подход».

— Расскажи-ка, кто дал тебе этот значок. Со мной можешь быть откровенным. Можешь мне доверять. Я всего лишь помочь тебе хочу.

Крыса-полковник улыбается.

У полковника такая идиотская улыбка, что я улыбаюсь в ответ.

— Где ты взял этот значок, морпех? - На лице полковника появляется страдальческое выражение,- Разве ты не любишь свою страну, сынок?

— Ну...

— Веришь ли ты, что Соединенные Штаты должны дозволять вьетнамцам вторгаться во Вьетнам лишь потому, что они здесь живут? - Крыса-полковник с видимым усилием пытается вернуться в хладнокровное состояние,- Веришь ли ты в это?

У меня сейчас плечи отвалятся. Ноги уже отнимаются.

— Никак нет, сэр. Мы должны вернуть их обратно в Каменный век... сэр.

— Сознайся, капрал, сознайся, ты ведь хочешь мира.

Я исполняю для него «короткую паузу».

— А полковник разве не хочет мира... сэр?

Полковник медлит с ответом.

— Я от своих парней лишь одного требую - чтобы они выполняли мои приказы.

— То есть, ответ отрицательный... сэр?

Крыса-полковник пытается придумать, чего бы такого еще более интересного ответить, но весь свой запас он уже исчерпал. А потому он говорит:

— Ты должен снять этот значок, морпех. Это противоречит требованиям уставов и наставлений. Или ты его немедленно снимешь, или тебе придется держать ответ перед начальством. Командующий корпуса морской пехоты приказал защищать свободу, разрешая вьетнамцам

жить как американцы насколько это возможно. И, пока американцы находятся во Вьетнаме, у вьетнамцев должно быть право выражать свои политические убеждения без страха перед репрессиями. А потому повторяю еще раз, морпех - сними этот пацифистский значок, или я тебе обеспечу срок в военно-морской тюрьме.

Я стою по стойке «смирно».

Крыса-полковник снова спокоен.

— В отношении тебя, капрал, я новый приказ составлю. Я лично потребую, чтобы твой начальник тебя в пехотинцы заслал. Покажи свой жетон.

Я вытаскиваю свой жетон и срываю с него зеленую маскировочную ленту, которой он обмотан. Крыса-полковник записывает в зеленый блокнотик мое имя, звание и личный номер.

— Идем-ка со мной, морпех,- говорит крыса-полковник, засовывая зеленый блокнотик обратно в карман. -Хочу показать тебе кое-что.

Я подхожу к джипу.

Крыса-полковник ухмыляется, обнажая вампирские клыки, делает шаг ко мне.

Я бью ему в грудь деревянной палкой.

Он замирает на месте. Переводит глаза вниз на деревянную палку. Смотрит на землю, потом на небо. Неожиданно проявляет жгучий интерес к своим наручным часам.

— Я... Э-э... Не могу больше тратить времени на столь непродуктивное общение... И вот еще что — постригись!

Я отдаю честь. Крыса-полковник мне отвечает. Мы по-дурацки держим поднятые руки, пока полковник произносит: - Когда-нибудь, капрал, когда ты станешь чуток постарше, ты поймешь, каким наивным...

Голос крысы-полковника срывается на слове «наивным».

Я ухмыляюсь. Он опускает глаза.

Мы оба четко отрываем руки от головных уборов.

— Всего хорошего, морпех.- говорит крыса-полковник.

Остается сорок пять дней до того, когда Капитан Февраль вручит мне лист бумаг о новом месте службы.

Он бормочет что-то о том, что надеется на мою удачу, а затем идет в столовую, хотя время обеда еще не наступило.

Бумага приказывает мне явиться на службу в качестве стрелка в составе Дельты, базирующейся в Кхешани.

Я прощаюсь с Чили-Барыгой, Дейтоном Дейвом и Мистером Откатом. Говорю им, что я рад стать пехотинцем, потому что отныне мне не надо будет сочинять подписи к жестоким фотографиям, которые они не публикуют. Не придется больше врать, потому что теперь шакалам нечем мне угрожать. Иначе что они сделают, во Вьетнам меня пошлют?

Командир Дельты Шесть назначает меня в отряд Ковбоя в качестве командира первой огневой группы и помощника командира отряда, пока я не наберусь достаточно опыта для управления собственным отрядом стрелков.

Вот и все.

Теперь я морпех.