— Насрать на обстрелы! - произносит кто-то и смеется.

— Ага, ага. Вот и название!

Хором раздается «Охуеть!», и все смеются.

Сначала слышен протяжный-протяжный свист, затем грохот - как от товарняка, летящего под откос, а потом -«бам!». Земля содрогается, и горячие осколки злобно запевают свою гнусную песенку. Большинство снарядов только грохочут, не попадая в цель. Они гоняют всякий мусор с места на место, пугают всех вокруг, а потом становятся бумажными, и их вклеивают в книжки по истории.

Как бы там ни было, мы все уверены в правоте широко известного факта, что снаряды всегда убивают других. При обстрелах всегда убивает других. Нас эти снаряды еще ни разу не убивали, никогда такого не было. И это доказанный научный факт. Не херня. И потому мы

не обращаем внимания на обстрел, но никогда не забы-ваем о том, что наши блиндажи если еще и выдержат попадание гуковской мины, то прямое попадание одной из 152-миллиметровых болванок напрочь сотрет этот блиндаж с лица земли. Даже те снаряды, что не взрыва-ются, уходят в землю на четыре фута.

Остатки парней из первого взвода расселись на корточках в полной темноте, покуривают марихуану сорта «Черный слон», хихикают как школьницы и травят байки. Выкуриваю шмали, потом еще.

— Слушай сюда,- произношу своим знаменитым голосом Джона Уэйна.- Это не херня, бродяга. Это правдивый рассказ о войне за независимость Юга. В общем, все эти янки-автостроители в Мотор-Сити, все они были торчки, понимаешь? А все плантации с классной марихуаной были далеко на Юге.

Мои невидимые слушатели - чернокожие морпехи -стонут от восторга и аплодируют стоя.

— В Детройте трава стоит пять баксов. В Атланте она бесплатна. Для северных торчков это было что-то невообразимое.

Снаряд приближается, визжа как недорезанный поросенок.

Этакая жирная железная коммунистическая чушка московской породы, у которой на американцев встает за три секунды. Но вместо разрыва слышен лишь идиотский шлепок, когда снаряд разрывается в грязной луже.

Взрывная волна сотрясает блиндаж. Песок сыпется с потолка из перфорированных стальных плит, бревен и мешков с песком.

Кто-то кашляет, давится. Я вытряхиваю песок из волос и соскребаю влажный песок с загривка. Кто-то шлепает подавившегося по спине. Тот выхаркивает комок

слизи и выплевывает его мне на тыльную сторону ладони. Чертыхаясь, я вытираю ее о чью-то штанину.

Джон Уэйн продолжает рассказ: - Ну и вот, чувак по имени Линкольн появляется однажды на в телевизоре на «Вечернее шоу», понимаешь? Он - легенда баскетбола, который стал президентом, а выбрали его президентом за то, что его лицо - нет, честно, это не хуета - потому что его лицо - да-да, лицо - случайно отпечатали на каждом сраном пенсе!

Парни ржут, воют, колотят кулаками и прикладами по мешкам. Сообщают мне, какой я козел и предупреждают, что сейчас обоссуться.

Джон Уэйн говорит: - Джефферсона Дэвиса выбрали президентом Конфедеративных штатов Америки из-за его платформы: каждой кастрюле - курочку, а каждой курочке - зерна. Ну, и долбаные янки вооружились до зубов бумагой для самокруток и пистолетами - дада, именно так - пистолеты у них были ну очень большие - и забили они шмали очень плотно в свои пушки, и отправились все на пароходах в Новый Орлеан, что в Луизиане. Во французском квартале они набрали где-то с тонну травки у черных джазменов, которых повстречали в стрип-клубе на Бурбон-стрит.

Мы затягиваемся, молча, но с энтузиазмом.

Наконец кто-то спрашивает:

— Ну ладно, а дальше?

Джон Уэйн отвечает:

— Что дальше? Сейчас, вспомню... Герои гражданской войны все напрочь обдолбались, война сразу кончилась и все пошли трахаться. Само собой, ебаные янки про все наврали, рассказали Уолтеру Кронкайту о своей победе, и все это теперь показывают по телеку.

Черные пехотинцы ржут, никак не могут остановиться.

Кто-то просит: - Э, Шутник, покажи Чарли Чаплина! Во-во! Чарли Чаплина покажи-ка!

Черный Джон Уэйн говорит: - Шутник, ты и впрямь юморист. Ну давай, про остальное расскажи. Что там дальше было?

— Да откуда я, на хер, знаю? - говорю уже своим собственным голосом,- Я ж всю эту хрень на ходу выдумываю.

Черный Джон Уэйн говорит кому-то: «Кинь-ка мне трубу, сородич». Затем, очень тихо, говорит в рацию, сообщая свое «Новембер-Лима» - ночное расположение, которое представляет собой дозорный пост за проволкой, и свое «Папа-Лима» - обычное расположение, rjторое находится ярдах в трехстах к востоку от высота Север-881.

Передает координаты и докладывает об обстановке: - Все спокойно - прочищает горло и кладет трубку.

Я говорю: - Ну что, опять опасное задание, Джон Уэйн?

Взрыв смеха, пауза, - Ага. Тяжко тут, в зеленой блевотине. Ладно, мы потопали.

Связь обрывается.

Опять смешки, - Вот меня бы в президенты, а Никсона - в пехотинцы.

— Ты бы отставил эту хрень со своим «Черным конфедератством», Джон Уэйн.

Пауза.

— Сержант Шутник, тебе неймется, что ли? Слушай, братан, я знаю, что зло таится в глубинах человеческих душ. Если проблема какая, ты мне расскажи. Я помогу - и все будет хорошо, потому что Черный Джон Уэйн умеет решать вопросы.

— Слышь, ты при Черном Джоне Уэйне лучше и не вспоминай про все эти микимаусовские приколы

и прочую бравую херню в духе Оди Мерфи, которую беложопые напридумывали.

Черный Джон Уэйн уже столько скурил травы, что дальше просто некуда. Он говорит: - Богатые детишки, которых совесть гложет, в своих маршах за мир только подошвы зря стирают. Тупорылые пехотинцы - вот кто остановит эту порочную войну - аминь! — а в Мире всей правды никогда не узнают, той правды, что сила - у пехотинцев, реальная сила, ибо ебаные крысы-офицеры и продажные политики как не признавали фактов, так никогда и не признают.

Отделение устраивает ему такую громкую овацию, и аплодирует так сильно, что на пару секунд заглушает даже разрывы снарядов наверху.

Прочищаю горло.

Говорю:

— Нам нужны наблюдательные посты. Мы слабы. Наземная атака может легко прорваться через проволоку. Гуки знают, что тут что-то происходит, и, пока мы отсюда не улетим, нас можно атаковать. Нет у меня времени на твою политическую болтовню, Джон Уэйн, не интересуюсь я политикой.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Шутник, ты-то можешь не интересоваться политикой, но вот у политики к тебе интерес есть. Ты сам-то на экскурсию что ли сюда приехал? Политику понять нетрудно. Слышь, а ты вообще врубаешься в мой умный базар? Ты что, не знаешь, почему тут Призрачный Блупер ходит? Призрачный Блупер явился, чтобы тебя, беложопого, кой-чему поучить. Верная смерть, этот старина Блупер, он повсюду. Он, может, прям сейчас в этом блиндаже среди нас сидит.

Я говорю:

— Джон Уэйн, достал ты уже со своими расовыми войнами.

Черный Джон Уэйн говорит:

— Эх ты, белый дурак с Алабамы, ты все не так понимаешь. Враг - это не белый человек. Настанет день, и ты еще увидишь, как поднимется белый Дядя Том. Такова горькая правда, кореш, так оно и есть. Мы будем драться, чтобы заявить о том, что Дядя Сэм - вовсе не мой дядюшка. Дядя Сэм говорит всем этим вьетнамцам: -Живите пока, но не как подобает мужчинам. Вы для нас тут пойте, танцуйте и оставайтесь маленькими желтенькими клоунами, а мы, может быть, проявим великодушие и разрешим вам жить дальше.

Голос Черного Джона Уэйна грохочет по всему блиндажу:

— Белые американцы не могут осознать, почему эти вьетнамцы не сдаются. Белому американцу давно ужг на все наплевать, он заплыл жиром, он забыл, что знг чит драться. Свой бойцовский дух он променял на дом в несколько этажей, на ниггершу-служанку, на пожизненный запас полуфабрикатов в холодильнике. Достоинство! - вот чего хотят вьетнамцы, друг, и вот чего хотят мои товарищи. Мы - люди! Мы хотим быть достойными! Попробуют нас наколоть - подохнут. Никто и никогда не назовет меня ниггером, пока у меня будет гранатомет в руках.

— МОЛОДЕЦ! - произносит кто-то, и блиндаж сотрясается от выкриков: - МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! - пока голоса не сипнут.

Я говорю:

— Мне наблюдательные посты нужны. Найди мне кого-нибудь поживее, кто не будет болтаться как неприкаянный, Джон Уэйн. У меня на постах одни салаги. Цену назови. Шесть коробок пива, в следующий подвоз.

Снаряд бьет совсем рядом с блиндажом.

Блиндаж сотрясается.

Кто-то говорит: - Да что ж такое, они совсем охренели, эти косоглазые? Шуток не понимают?

Я говорю:

— Джон Уэйн, я же не дева Мария, а ты не Иисус во младенчестве. Мне надо выставить три ПП.

Не успевает Черный Джон Уэйн ответить, как у входа в блиндаж раздается неутомимый голос Бивера Кливера. Бивер Кливер болтает непрестанно, хобби такое у Бивера Кливера - всех на планете болтовней заебывать.

Всем становится легче на душе. Уж если Бивер Кливер покинул свой блиндаж, значит, получил сигнал отбоя с высоты 881-Юг, и обстрел кончился.

На какое-то время.

— Черный Джон Уэйн туг? - раздается в темноте голос Бивера.

Черный Джон Уэйн отвечает: - Шел бы ты, сука.

— Сержант, у меня приказ от командира. Мне надо с Вами по возможности наедине поговорить.

— Никак нет.

— Сержант, майор полагает, что вы и ваше отделение сейчас за проволокой, в ночном дозоре.

Черный Джон Уэйн говорит: - Вас дезинформировали.

Отделение смеется.

— Не понял? - говорит Бивер. - Что вы сказали?

— Нечего понимать,- отвечает Черный Джон Уэйн -совсем нечего. Ты меня попутал с кем-то, кому не похуй на это все.

Бивер говорит:

— Ну, я сюда не за тем зашел. Нам, собственно, надо операцию обсудить. Майор решил, что еще один выход на тему «найти и зачистить» напоследок, перед эвакуацией, станет хорошим вкладом в и без того образцовую

боевую историю первого взвода. Если Ваши бойцы достаточно туков убьют, может, и повышение получите.

Черный Джон Уэйн смеется,- Какая же хуета. Могила хочет счет убитых черных пополнить. Мы тут -отважная кучка, в руках которой пропуск в Кхешань. То есть, раз уж мы здесь, чтоб драться, почему должны увиливать? Ты прости уж, я лучше здесь посижу, пока кто-нибудь своим примером меня не вдохновит.

Бивер говорит:

— Сержант, майор отдал письменный приказ...

— Прекрасно. А то меня все каталоги «Сирз энд Роубак» кончились, жопу нечем вытирать. Врубаешься, дубина?

— Сержант, майор - ваш командир.

Черный Джон Уэйн говорит: - Да срать я хотел на эти приказы, Джек. Он ебаный шакал, которого другие ебые шакалы оставили здесь - надо ж было кого-то в пиздорез отправить. А теперь он увольняет с позором всех черных, кто уезжает из Кхешани живыми.

— Вам следует уважать звание, сержант, а не человека.

— Ох, и нудный ты, Бивер,- отвечает Черный Джон Уэйн.

Я окликаю: - Бивер?

— Что? - отвечает Бивер, - Кто это?

— Да я это. Шутник.

— Извините, рядовой Шутник, но этот разговор -между мною и сержантом. Официальные взводные дела. Я, конечно, понимаю, что как бывший взводный сержант...

Я говорю: - Эдди Хаскелл и Кусок с тобой?

— Кто? ’

— Телохранители твои. Тощий такой паршивец и жирный недоумок.

Из темноты доносится голос Эдди Хаскелла: - Иди ты, Шутник. То, что ты сказал — не про меня.

— Мы же ничего тебе не сделали,- ноет Кусок.

— Ладно, просто убедиться хотел, что вы тут.

Бивер говорит: - Сержант, приказываю седлать коней и ожидать приказа на выдвижение.

Черный Джон Уэйн разражается могучим грохочущим смехом.- Бивер, ты как уродский аллигатор-говноед, они у нас в Нью-Йорке в канализации ползают, слышал? Ты типа мутант. Адаптировался к этой жизни, жрешь, цветешь и пахнешь, ты тут тащишься же, не нарадуешься жизни такой. Богу молишься, чтобы война не кончалась. Ты любитель сладкой жизни во Вьетнаме, к кормушке присосался. Ты как розовый паук, что позади себя ядом прыскает, и я тебя конкретно опасаюсь. Для такого гнусного мудилы как ты, смертельный яд -как изысканное вино, ибо ты есть дитя тьмы.

Бивер говорит: - Я тут не собираюсь ни к чему придираться, сержант. Но, в конце-то концов, я взводный сержант. Или не так?

— На бумаге,- произносит кто-то.

Бивер говорит: - Но ведь майор Трэвис...

— Заткнись, Бивер,- говорю я ему.- Отставить, засунуть свой базар в жопу и можешь идти нахуй с моего участка. Наш участок для этого ебаного шакала и его жополизов - запретная зона, покуда мы ему паспорт гражданина первого взвода не выпишем, а не выпишем мы его никогда. Коли нужно чего от первого взвода - к Черному Джону Уэйну обращаться бесполезно, со мной говори. Для тебя я, может, и скользкий тип в звании рядового, но здесь-то я - Главкомуд.

— Главкомуд?

— Главнокомандующий мудак.

— В самом деле? - спрашивает Бивер Кливер.

Отвечаю:

— Довожу до твоего сведения, что никто в первом взводе не намерен больше выходить на твои дебильные выходы. Мы не будем ходить в дозоры. Мы не будем сидеть в засадах. Мы не будем ходить на операции. Скотомудила вон, взял свое отделение и повел их Призрачного Блупера искать. Нарушил мой приказ. Они уж неделю как без вести пропавшие.

— И ни за что я не пошлю больше своих людей подыхать, защищая позицию, которую шакалы уже оставить порешили.

Эдди Хаскелл говорил: - А что не так, Шутник? Кишка тонка для боя?

Я говорю: - Я себя в резерве держу, для наступления на Ханой.

— А морпехи из твоего взвода? - спрашивает Бивер.

— Их я тоже в резерв зачислил. Что я буду за герой без преданных фанатов?

— Шутник,- говорит Бивер - я тебе не враг. Может, станем заодно, да попробуем по-хорошему. На благо взвода.

Я говорю: - Бивер, ты ж если корешишься с кем-то, так лишь затем, чтобы не промахнуться, когда решишь на него насрать.

— Но, Шутник...

— Ты скользкий урод-жополиз, Бивер, и до тебя я еще доберусь.

Эдди Хаскелл говорит: - Шутник, ты точно шизанутый.

— Последнее подтверждаю, гондон. Покаты шизанутый - на тебе не ездят.

— Слушай, Шутник,-говорит Бивер,-Давай поговорим разумно. Вы имеете право на свое мнение, это несомненно. И я отношусь к этому с уважением. Но мы же

с Вами можем быть заодно. Честно. Искренне говорю.

— Заодно, как с Мистером Гринджинсом?

Пауза. Кто-то шепчет в темноте,— С кем?

— Мистером Гринджисом, мудак,- говорит Черный Джон Уэйн.- Помнишь Мистера Гринджинса? Должен помнить. Ты же и сделал так, чтоб он окочурился.

Бивер Кливер говорит: - Если вы говорите о...

— Он был образцовым командиром роты! - Черный Джон Уэйн почти рычит,- Шкипер был охренительно достойный мужик. Он был человеком, сукин ты сын. Капитан Гринджинс был человеком!

Кто-то говорит: - Так точно. Добрый был морпех и славный офицер. И смелости у Шкипера было выше крыши.

Бивер говорит: - Простите, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Я о нем никогда ничего не слышал. Похоже, он был...

Кто-то переспрашивает: - Ни разу не слышал о нем?

Бивер отвечает: - Ни разу. Я даже и не верю, что такой человек вообще когда-либо существовал. Кто-нибудь может подтвердить, что действительно был такой, так называемый капитан Гринджинс? Похоже, вы что-то напутали по этому вопросу.

— Как бы там ни было,- продолжает Бивер - он сам нарывался на неприятности. Нам важная работа поручена в Юго-Восточной Азии, работа на благо Америки. Без жертв не обойтись. Нам следует не терять головы, пока это пацифистское поветрие не развеется. В этом мире слабакам не место, и коммунистическую агрессию обязательно надо задавить, любой ценой. Что плохого в том, что пару-тройку человек напалмом обольют, если потом жить в этом мире станет лучше? Мы убиваем этих людей ради их же собственной пользы. В каждом гуке сидит американец, и он стремится выбраться наружу.

Черный Джон Уэйн плюется.- Америка изобрела коммунизм, когда индейцы кончились».

Бивер говорит: - Ну, не будем забивать себе голову событиями прошлого. Что сделано - то сделано. Та кровь быльем поросла. Попробуем поговорить конструктивно. Нет смысла в этих беседах об ошибках прошлогс были они когда-то, а может, и не были.

— Ты убил Мистера Гринджинса,-говорю я.-На твои делишки на черном рынке всем насрать. Да торгуй ты себе поддельными флагами СВА и никелированными осколками, толкай фотографии лобка Энн-Маргрет в обтягивающих желтых штанишках «капри». Сбывай свой разбавленный виски и бодяженую дурь, и наплюй на то, что ты вьетконговцам военное имущество целыми грузовиками продаешь.

Эдди Хаскелл говорит: - Шутник, ты сам-то кто? Неприспособленный к жизни циник с чересчур живым воображением. Где твои доказательства? Слова одни, а доказательства где?

Все в блиндаже чувствуют напряжение в голосе Бивера, с трудом пытающегося сохранить самообладание: - Рядовой Шутник, я, несомненно, могу понять, почему вы злитесь на меня. Вы в стране подольше, к тому жив звании вас понизили. Я знаю - вам нелегко пришлось. Понимаю.

Бивер Кливер делает паузу, продолжает: - Никто тут не верит, что Вы хотели убить своего лучшего друга. Как там его звали? Ковбой? Корпус морской пехоты сурово Вас наказал, содрав шевроны за то, что вы не смогли вытащить его тело. Я постоянно одергиваю тех, кто вас боится, полагая, что вы грохнули товарища-морпеха. И я не верю сообщениям о том, что Вы бегаете повсюду голым, спите в грязи, что Вы боитесь выходить на свет божий в дневное время. Уверен, что все эти россказни сильно преувеличены».

Голос Бивера нудит в темноте.— Мы, бывало, расходились во мнениях, рядовой Шутник, но я искренне хочу, чтобы вы знали, что я всегда относился к вам с большим уважением.

Черный Джон Уэйн говорит, подначивая: - Э, Бивер, а когда поговорим о награде, что ты за голову Шутника назначил?

Я говорю: - Джон Уэйн, да не спорь ты с этой рыготиной. Все равно до него не дойдет.

— Верно,- отвечает Черный Джон Уэйн,- Точно, не дойдет.

Бивер говорит: - Послушайте, ребята, мне все же очень хочется дойти до сути этой проблемы. Будет полезнее, если мы во всем разберемся раз и навсегда. Но, похоже правды мы никогда не узнаем. Мне так хочется вам помочь. Может, этот капитан, про которого вы говорите, был убит в бою. Может, до него Призрачный Блупер добрался.

— Заткнись,- говорю. - Заткнись нахуй.

— Что? - говорит Бивер, - Простите, не понимаю, что вы имеете в виду.

Черный Джон Уэйн говорит: - Сказано тебе - заткнись. Делай, что говорят, а то я всю белизну из твоей жопы выбью.

Бивер произносит очередную речь: - Слушайте, сержант, переживать причины нет. Давайте не будем горячиться, ладно? Возможно, вы и правы. Может, нам всем стоит успокоиться и обо всем еще раз подумать, и мы сможем найти логичное объяснение. Но я убежден в том, что нам надо хотя бы попробовать сначала собрать все факты воедино, чтобы не делать скороспелых выводов.

Морпехи в блиндаже молчат, ждут, что будет дальше.

Половину блиндажа заливает тусклый свет осветительных ракет, вспыхивающих снаружи.

Лицо Черного Джона Уэйна, как под холодным светом фотовспышки, застывает черной твердой маской из эбенового дерева. Взгляд пронизывает Бивера.

На Черном Джоне Уэйне - тропическая форма, перекрашенная в черный цвет. Вокруг шеи тяжелое ожерелье из «лимонок». Здоровый мужик.

Черный Джон Уэйн пришел в жизнь черным гигантом, чудищем, набрался крутости в уличных драках, а когда достаточно окреп и вырос, занялся культуризмом.

Бивер на взгляд - бледный лопушок, с бульдожьим носом и пухлыми конопатыми щечками. На нем футбольная куртка, джинсы, кроссовки и синяя бейсболка с большими белыми буквами «NY» на боку. В отличие от всех остальных, оружия при Бобре нет. Бивер похлопывает себя по ладони бамбуковой палкой. На конце палки - начищенная гильза от патрона 45-го калибра.

Эдди Хаскелл сидит в углу блиндажа на бамбуковом рундуке, ковыряя лишайную корку на икре острием штыка. Тощий рыжий крысенок с лицом как у голодного хорька. Он поднимает глаза, втыкает штык в мешок с песком, сдвигает лежащий на коленях помповый дробовик в положение «на грудь».

Кусок - возле входа, сидит в тени.

Черный Джон Уэйн встает и идет полусогнувшись, пробираясь через дюжину черных морпехов в черной тропической форме. Он прочищает горло и наклоняется к Бобру.

Из потертого оранжевого тропического ботинка с личным жетоном на шнурке Черный Джон Уэйн вытягивает опасную бритву с рукояткой из слоновой кости. Наружу выскакивают шесть дюймов высококачественной хирургической стали, такие острые блестящие бритвы только для парикмахеров-частников делают.

Годзилья лапа Черного Джона Уэйна вкручивается в футбольную куртку Бивера и дергает его на себя как куклу. Бритва подлетает прямо к розовому горлу Бивера.

Черный Джон Уэйн говорит Бобру: - Отставишь пиздеж свой, или хочешь стеклянный глаз заиметь?

Эдди Хаскелл дергается, я бросаюсь на него через блиндаж. Хватаю за воротник и пригибаю вниз. Прежде чем он успевает поднять из грязи свой дробовик, я с силой упираю ему в макушку свой русский офицерский «Токарев» 9-миллиметрового калибра.

Эдди Хаскелл обмякает, стонет, пытается подняться. Какое-то мгновение восхищаюсь его поведением, а затем отключаю его рукояткой пистолета. Крепкая же голова у него - как снарядная оболочка.

Все в отделении замерли.

Кусок роняет М16 и выскальзывает из блиндажа.

Слышу, как он убегает, с трудом выдирая ноги из грязи.

Отсветы от осветительных ракет по-прежнему падают в блиндаж. Должно быть, снаружи творится что-то очень серьезное. Слышны крики, топот, беспорядочный огонь из стрелкового оружия.

Здесь же, в блиндаже, звуки издает один Бивер, который пытается скулить и одновременно хватать ртом воздух. Его лицо скривилось, превратившись в подергивающуюся маску, на которой неприкрытый ужас.

Бивер колотит Черного Джона Уэйна по лицу своей бамбуковой палкой. Черный Джон Уэйн подергивает головой, будто отгоняя надоедливую муху.

Черный Джон Уэйн вжимает бритву в кожу прямо под левым глазом Бивера

— Щас порежу! - говорит он мне.

Потом Бобру: - И обретешь ты веру!

— Никак нет,- говорю,- Отставить, Джон Уэйн.

Нельзя нам его замочить. Ты же не в родном квартале, там-то можешь бритвой баловаться.

Черный Джон Уэйн глядит на меня.- Да убьем его, и все! Кто нам тут мешает?

Я залезаю в набедренный карман и вытягиваю оттуда щипцы для минных проводов,- На, возьми-ка.

— Чего?

— Давай, братан.

Черный Джон Уэйн мотает головой.

— Не. Не надо. Потом сделаем.

— Давай, Джон Уэйн. На меня положись.

Черный Джон Уэйн издает стонущий звук и говорит: - Шутник, ну ты и выдумщик.

Он вручает мне опасную бритву и забирает щипцы для минных проводов.

Выпученные глаза Бивера следят за перемещением бритвы из руки Черного Джона Уэйна в мою. Бивер отстраняется, упираясь в стену блиндажа из мешков, страх лишает его рассудка.

— Придуши-ка,- говорю Черному Джону Уэйну, после чего тот его душит.

Бивер Кливер давится, стонет, пускает слюни и плюется. Язык вылезает наружу, как красный склизкий огородный слизень.

Черный Джон Уэйн глядит на меня, потом снова на Бивера, потом опять на меня.

Я киваю головой.- Придержи язык,- говорю, и Черный Джон Уэйн залезает Бобру в рот обжимными щипцами и берет в зажим язык Бивера.

Глаза Бивера уже лезут из орбит. Я кладу лезвие плашмя на его язык, он давится, а я улыбаюсь и говорю: - Ну че, поговорим?

Бивер хныкает, в его глазах появляется умоляющее выражение.

Я веду бритвой, и синеватое лезвие мягко врезается в язык Бивера на дюйм в глубину, разделяя его кончик на две половинки. Кровь выплескивается с такой силой, что выстреливает через весь блиндаж и шлепается блестящим влажным пятном о серую стену из мешков с песком.

Черный Джон Уэйн ослабляет зажим, и Бивер падает на колени. Кровь выливается изо рта по нижней губе Бивера и капает с подбородка как слюна. Подняв руки к лицу, опасаясь дотронуться, Бивер издает ужасающий звук, который и звуком-то не назовешь. Кто-то произносит: «Чарли взял трубу с гранатой!»

Эдди Хаскелл стонет, потирает голову, пытается подняться.

Снаружи блиндажа, в ста ярдах дальше по периметру, начинается отчаянный огонь из стрелкового оружия, и по нам начинают бить из минометов.

Я выхожу наружу как раз тогда, когда рядовой Оуэнс, салага, бегом проносится мимо блиндажа, вопя на ходу высоким тонким голосом: - Саперы в полосе! Саперы в полосе!

Саперы запихивают бангалорские торпеды - бамбуковые обрезки, набитые толом - в проволочные спирали, путанки и минные поля. Саперы взрывают бангалор-ки вручную, разрывая в кровавые мясные клочья самих себя, чтобы их товарищи смогли добраться до нас.

Беглым шагом перемещаясь по периметру, проверяю щели на наличие чмырей, алкашей и торчков. Вытаскиваю их - сонных, растерявшихся, злых. Любой морпех в Кхешани устал до смерти, всем все по горло надоело, каждый из нас конченый. Но мы - морская пехота США. И потому они восстанавливают связь между своими головами и задницами, хватают оружие и бегом несутся на шум стрельбы.

На бобровских торчков я время не трачу. Торчки даже оружия при себе уже не носят. Подсевшие на героин торчки забрались на черный железный каркас сгоревшего грузовика. Они наблюдают за сражением.

Я ныряю в блиндаж на участке первого взвода, подворачивая при этом ногу и обрывая кусок кожи с колена, черт бы его побрал.

Гром и Папа Д. А. уже на месте. Папа Д. А., главный второго взвода, связывается по полевой радиостанции, вызывая непосредственную поддержку с воздуха. Он говорит мне: - Птички в воздухе. «Фантомы» и В-52.

Гром стоит на огневом бруствере из набитых землей снарядных ящиков и невозмутимо целится через снайперский прицел «Редфилд», установленный на его мощном охотничьем «Ремингтоне-700».

— Гром,- говорю я.- Напросился - получи.

Гром оглядывается на меня, скалится в ухмылке, поднимает большие пальцы вверх.

По идее, я должен напомнить Грому, что сейчас не время для художеств, надо бы сейчас капсюлями греметь. Но я знаю, что у Грома свой особенный стиль.

Уже не раз я слышал от Грома: - Среди снайперов я аристократ - только офицеров отстреливаю.

Первый взвод уже на огневом рубеже, автоматы стреляют очередями, рассыпая кругом гильзы, парни дышат через рот, глаза навыкате, шеи втянуты в бронежилеты будто они заляпанные грязью черепахи, жопы сжаты до предела, яйца подтянулись до самого горла, они в рваном ритме вгоняют алюминиевые магазины в черные винтовки, не отпуская спусковых крючков.