Смотрю через прицел и вижу, как выпущенная мною пуля входит Ковбою в левый глаз. Моя пуля проходит через глазницу, пробивает полости, заполненные жидкостью, перепонки, нервы, артерии, мускульную ткань, тончайшие кровеносные сосуды, которые питают три фунта серого, мягкого как масло, богатого белками мяса, в котором мозговые клетки, расставленные в четком порядке, как камни в часах, хранят все мысли, воспоминания и надежды.

Моя пуля выходит через височную кость, выбивает куски волосатого, влажного от мозгов мяса, и застревает в корнях дерева.

Тишина.

Зверь опускает свой М-60.

Зверь, Донлон, младший капрал Статтен, Хэррис и все остальные не произносят ни слова.

Всех отпустило, все рады остаться в живых.

Все они до смерти меня ненавидят, но знают, что я был прав. Я их сержант, они мои рядовые. Они доложат, что Ковбой погиб от пули снайпера, но меня они видеть перестанут, я стану человеком невидимкой.

Тишина.

Все уставились на меня.

Живее я никогда себя не чувствовал.

Они поправляют снаряжение, чтобы удобнее было тащить.

Ждут команды.

Я подбираю перепачканную в глине шляпу Ковбоя.

Машу рукой, и отделение выдвигается, идет обратной дорогой по тропе.

Никто не болтает.

Мы слишком устали, чтобы сейчас болтать, шутить, обзывать друг друга всякими нехорошими словами.

Мы закутываемся в нежную дымку фантазий всех сортов и зачеркиваем в уме еще один день на солдатских календарях.

Нам не терпится добраться до предстающих перед нами как мираж прелестей: горячий душ, холодное пиво, колы («с колой дела идут лучше!»), сочные стейки, письмо из дома, момент уединении, чтоб елду помять, воодушевляясь при этом затертыми фотографиями любящих жен и подруг, которые остались в Мире.

Но душ будет холодным. Пиво (если будет) - горячим. Никаких стейков. Колы. Письма (если придут) будут не от подруг.

Топаем обратно по прежней тропе, стараясь изо всех сил не думать о важном, изо всех сил пытаемся не думать о том, что халявы не будет, и что до дома еще ой как далеко.

КНИГА ВТОРАЯ