— Ни хера себе!
— Блин!
— РПГ,- говорю.- Реактивная граната.
— Сукин сын!
— Вон он!
Гром оборачивается к нам, ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы,- Один готов. Ну, довожу до Вашего сведения, Кхешань-6, этот, с РПГ, на мой счет запиши.
Он подергивает бровями, скорчивает рожицу и смеется, этакий обаяшка-брюнет с великолепными зубами. Он снова припадает к прицелу, смеется, и вот - подстреливает кого-то еще.
М16 трещат и трещат, АК-47 хлопают и хлопают, и звуки эти сталкиваются друг с другом, сливаются воедино в непрерывный рев - так поезд гремит на неровно уложенных рельсах.
Слева отбиваются морпехи Черного Джона Уэйна. Саперы швыряют ранцевые заряды и укладывают бамбуковые лестницы поверх заграждений.
Крутые пехотинцы СВА бегом налетают на проволоку. И, столь же быстро, как они бегут, Черный Джон Уэйн и его ребята их убивают, раз-раз, и вся проволока в крови.
Серый дым от нашей 105-миллиметровой гаубицы плывет над позицией. Воняет порохом так, словно мы в аду. Песчинки заполняют воздух, образуя тонкую красную дымку.
Наш блиндаж теперь трясется без перерыва - стены из мешков с песком вбирают в себя пули и глухие удары гранатометов.
— Черт! - говорит Папа Д. А., бросая трубку полевой рации.- Летуны говорят, ожидаемое время прибытия -через два-ноль минут».
Гром выпускает пулю и говорит: - Они там через проволоку лезут.
Вся база сейчас залита светом, дюжины осветительных ракет болтаясь скользят вниз на белых парашютиках, оставляя тусклые следы, похожие на светящихся червяков. Все какое-то поддельное, неживое, застывшее и театральное, как брошенные декорации для фильма ужасов.
Поле боя перед нами — как черно-белый фильм про работу' могильщиков. В чудовищно ярком холодном белом свете отбрасываемые тени черны, плотны и искри-влены.
Смотрю налево. Говорю: - Д. Д_, сообщи на КП -пускам подтягивают группу реагирования. Пусть они там подготовятся и ждут сигнала на выдвижение. Пушкарям скажи, пусть будут готовы открыть огонь по по-зиции Черного Джона Уэйна по моей команде. Черного Джона Уэйна сейчас накроют.
Папа Д. А. крякает.- Сделано, Шутник.
Гуки надвигаются на нас людской волной, как колы-шашаяся стена из сбитых в кучу тел, они заливают наши заграждения, просачиваясь в дыры, пробитые саперами. Когда в них попадают, умирающие вражеские пехотинцы не забывают о том, что надо падать ничком на проволоку. чтобы их друзья из следующей волны смогли воспользоваться их мертвыми телами как ступеньками.
Они наступают, продираясь через огонь из автоматических винтовок, мины, гранаты и пулеметы 50-го калибра. Они наступают под залпами орудий, швыряющих в них снаряды по девяносто пять фунтов каждый. Человеческие волны беспрерывно надвигаются, врезаясь в тонкую зеленую цепь, всасывая в себя все наши боеприпасы и всю нашу злобу, и столько снарядов и пуль попадает в них, что они даже упасть не могут.
Океанский прилив из желтых карликов, обладающих высокой мотивацией и готовых платить за все по полной программе.
Один за другим меняя магазины в своей Ml6, я испытываю чувство гордости за то, что на меня нападают эти храбрые малыши со стальными яйцами, и за то, что я убиваю их.
Из всего, что я повидал тут за последнее время, самое вдохновляющее зрелище - эти гуки из СВА и то, как они идут в атаку.
Гром оборачивается к нам и говорит: - Черного Джона Уэйна гасят.
Отделение черных морпехов Черного Джона Уэйна дерутся как дьяволы, заняв траншею на периметре.
Черный Джон Уэйн твердо стоит над траншеей, больше, чем Кинг-Конг, и в упор палит из пулемета М60 по накатывающейся волне из миллиона с чем-то туков.
Черный Джон Уэйн с сородичами бьются в рукопашной, пока их не отрезают и не окружают.
Когда мы беглым шагом добираемся до позиции Черного Джона Уэйна, с нами вместе пятьдесят морпехов из четырех разных взводов, и мы гоним по венам адреналиновую смесь, очищая кровь от ненужного, заполняя ее дикой животной злобой и праведным негодованием, гоним, ведь мы пехотинцы Соединенных Штатов, и мы вышли на битву, и - бог тому свидетель - сгораем от желания убить любого, кто тронет, на хер, наших друзей, мы вбегаем в ураганный вихрь, и мы все сейчас умрем, и не можем дождаться этого мига, потому что жить в дерьме - кайф, и мы чувствуем, как нам весело, что все у нас как надо, и все чертовски здорово, и делаем мы то, за чем пришли, и делаем это реально по уму.
Черный Джон Уэйн стоит насмерть, паля из своего М60 так, что ствол уже светится красным и белым. Но огнемет солдата СВА с ревом бьет поперек траншеи, и Черный Джон Уэйн превращается в негра в багряном
наряде будто на параде, и его грузное тело дергается как марионетка, и он пляшет под аккомпанемент патронов для М16, которые рвутся в его подсумках, а потом М60 в его руках взрывается огнем, и Черный Джон Уэйн стоит, как и прежде, а наступающие солдаты СВА обходят него и идут дальше. Он хватается за глотку обеими руками, будто пытается сам себя удавить или оторвать себе голову. И падает на землю.
Мы наносим удар по левому флангу гуков-коммунистов, прущих вперед, и неслабо их бьем. Наши выстрелы отрывают у них руки и ноги. Мы рассыпаемся по и над траншеями и одну за другой отсекаем кучки пехотинцев СВА в заграждениях, и палим по ним, пою они не превращаются в бесформенные куски мертвечины ны, завернутой в грязные тряпки. Мы стреляем в них со столь малой дистанции, что пороховое пламя поджи гает их гимнастерки цвета хаки.
Мы запрыгиваем на их головы в траншею и забиваем их насмерть саперными лопатками и отрубаем головы мачете.
А потом мы встаем в траншее на ноги, разворачиваемся в сторону врага, и искрящейся лавиной твердого красного железа хлещем по яйцам, животам и ногам, и косим наступающих на высоту.
Нам насрать. На хер раненых, и на хер личные проблемы этих сладких созданий. Нам некогда обращать внимание на их слезы. Лавина желтых солдатиков откатывается туда, где нам их не достать, и от этого мы звереем.
Мы вылезаем из траншеи и соскальзываем на заднице в свои же заграждения, перелезаем через баррикады в три мертвых гука высотой, отпинываем с пути перепутанные взрывами обрывки проволоки и гонимся за отступающей волной из грохота и дульных вспышек,
и на каждое движение, вопль или просто звук палим вслепую из раскаленных винтовок, пока не кончаются боеприпасы. И тогда мы отбираем боеприпасы у своих мертвецов.
И, откуда ни возьмись - прямо передо мной из ниоткуда возникает гук. Он бежит на меня, стреляя на бегу. Еще одно чудо - М16 вылетает у меня из рук.
Гук гремит капсюлями, выпуская одной очередью полный изогнутый магазин, рассеивая по всему участку тридцать пуль из АК, чтобы прорезать себе проход.
Земля взлетает вверх и хлещет мне лицо.
Я вытаскиваю свой «Токарев» из наплечной кобуры и стреляю гуку в грудь. Он не останавливается, продолжает стрелять из автомата с примкнутым штыком. Я вижу тонкие черты его мальчишечьего лица, плоский нос, неровно остриженные черные волосы, его черный гуковский взгляд. Я дважды выстреливаю ему в грудь, и он подпрыгивает от пуль, но продолжает наступать.
Пальцы волшебным образом дергают меня за тропическую форму. Я чувствую себя как клоун в дурацкой киношной комедии про войну, который забыл все свои реплики.
Получается, что мне остается только стоять здесь и корчить из себя крутого, пока этот гуковский фокусник будет мне кишки штыком выпускать. Весьма неприятная ситуация получается, черт побери.
Неужто мертвец может столько пробежать?
Не знаю уже, что делать, а потому еще четыре раза стреляю в гука, и вот он врезается в меня как миниатюрный полузащитник в футболе, сбивает с ног и перескакивает через меня, а я падаю и, когда я бьюсь лицом о землю, мощный взрыв, почти землетрясение поражает Кхешань, и мои перепонки лопаются.
Тьма постепенно сменяется солнечным светом.
Землетрясение кончилось, и я сижу на полу посреди развороченных предметов, произведений мрачного искусства, которые сам помогал творить. Все мертвецы из СВА похожи на облажавшихся акробатов. Люди с носилками и санитары роются в грязных красных обломках, вынесенных на берег. Люди с носилками нагружают их ранеными из наших и уносят прочь, оставляя на месте мертвых морпехов, завернутых в грязные плащи.
Пехотинцы проходят мимо меня, они молчат, их глаза прикованы к горизонту, но ничего там не видят, глаза воспалены, на лицах запекшаяся кровь и пыль, поднятая в воздух снарядами, эти глаза, расфокусированы - глаза полумертвецов, взирающих изумленно и недоверчиво на странную землю полуживых - взгляд на тысячу ярдов.
Папа Д. А. стоит надо мной, он орет, но я ничего не слышу. Я затыкаю уши руками.
На земле, рядом со мной - мертвый гук с розовыми пластмассовыми кишками, кучей сваленными на груди. В кишках кишат черные мухи. На щиколотках мертвого гука петли из телефонных проводов, чтобы друзья могли утащить его мертвое тело в джунгли.
И вдруг в мое поле зрения вторгается румяное лицо Могилы - самого дубового майора с двадцатилетним стажем в морской пехоте, и величайшего мудака на планете. Он орет. Его голос то становится громче, то снова уходит в никуда, и это хорошо, потому что, судя по оскалу на лице Могилы, лучше мне ничего не слышать.
— Хер ты у меня отвертишься! - говорит Могила. Он склоняется ко мне, пальцем поддевает воротник, стучит костлявым пальцем по золотистым знакам различия. - Я тебя ниже рядового опущу!
Я произношу с улыбкой:
— Я и до тебя еще доберусь, Могила.
Могила глумливо ухмыляется и шествует прочь.
Когда ко мне возвращается слух, Папа Д. А. докладывает обстановку.
Могила собирается подать на меня по 15-й статье, внесудебное расследование, потому что Бивер рассказал Могиле, будто наземная атака застала нас врасплох потому, что я спал при несении караульной службы. Но военно-полевой суд мне не грозит, потому что Бивер, как мой взводный сержант, заступился за меня и попросил Могилу на меня не серчать, потому что я чокнутый.
Папа Д. А. спрашивает у меня, как я, и точно ли я не ранен, а в это время мимо шлепают Могила с Бобром. Бивер пялится на меня, он немного горд собой и много лыбится.
Эдди Хаскелл с Куском следуют за ним в трех шагах.
Эдди Хаскелл одаривает меня реально злобным взглядом - так ему кажется - и выставляет средний палец.
Могила обнимает Бивера за плечи и произносит: -Ох, и люблю ж я посмотреть, как руки с ногами разлетаются!
Бивер все кивает и кивает, пытается улыбнуться, гримасничает от боли, и мы с Папой Д. А. успеваем заметить толстую черную нитку, стягивающую кончик Бобровского языка. Папа Д. А. ничего не может понять, когда я начинаю ржать так, что можно живот надорвать.
Бивер недоуменно глядит на нас, и я разрываюсь от смеха.
Соленый капрал из третьего взвода подгоняет нам пару банок теплого пива. В мою банку попала земля, но мне насрать, у меня самого земля на зубах скрипит. Меня сейчас одно лишь волнует - восходящее солнце глаза режет.
Папа Д. А. помогает мне встать на ноги. Но прежде
чем забраться обратно на периметр, мы с Папой Д. А. поднимаем тост за вьетконговского пехотинца, лежащего мертвым на полу у наших ног, за вражеского бойца с такой высокой мотивацией, что он нокаутировал меня, жирного американского засранца, даже после того, как я его и продырявил, и грохнул, и вальнул, и убил так много, много раз.
Вьетконговцы отходят от Кхешани, унося с собою головы, руки и ноги. Когда они возвращаются в свои деревни, они рассаживаются в тени, а их симпатичные вьетконговские подружки пришивают обратно оторванные осколками конечности, орудуя огромными иглами и толстыми черными нитками, и обматывают их бинтами из листьев.
По ночам симпатичные вьетконговские подружки залечивают раны с красными краями и черными стежками с помощью трав и корня дикого банана, плошек с горячим рисом и кучи поцелуев.
Американцы заполняют землю вьетконговскими костями, реально заполняют - до отказа, полностью - так, чтобы вьетконговские землепашцы не смогли отыскать ни пяди земли, где посадить им рис.
Вьетконговцы отказываются капитулировать, предпочитая умирать с голода.
Кости умирающих от голода вьетконговцев все накапливаются и накапливаются, покрывают собой всю поверхность Вьетнама, и растут все выше и выше, пока не затмевают солнце.
Американцы боятся наступившей темноты, а потому уходят из Вьетнама и объявляют о своей победе.
И вот однажды, безлунной ночью, когда никто не может увидить этого волшебства, вьетконговские кости сами собой собираются и превращаются в людей. И вот
уже, болтая и смеясь, вьетконговцы снова могут ходить по своей собственной земле, земле их предков.
Мне снится кошмар, я вижу Ковбоя, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, сорвала прочь десна с челюсти. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя куски. Этот снайпер уже уделал Алису и изувечил двух морпехов, которые отправились спасать Ковбоя - Дока Джея и салагу Паркера. Снайпер отстреливает от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность убить нас всех, и Ковбоя тоже.
И вот, в очередной раз, в моем кошмарном сне, Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, после чего я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, вместе с кусками волосатых костей, с налипшими на них мозгами.
И вот уж мертв Ковбой, и голова его разбита вдребезги.
Клац. Клац-клац.
Что за звук? Я просыпаюсь. Хватаюсь за оружие. Должно быть, Призрачный Блупер. Призрачный Блупер пришел, чтобы кишки мне выпустить.
Клац. Клац-клац.
Я пытаюсь отыскать источник этого звука, и вижу Папу Д. А.
Папа Д. А. сидит на корячках в темноте и стреляет себе в голову из незаряженного пистолета 45-го калибра.
Я не смотрю на его лицо. Я боюсь помереть в одиночестве, но еще больше боюсь ехать домой.
Где-то с месяц назад мы с Д. А. ехали в охране колонны «Кока-Колы». Меня с Д. А. и одного парня с его отделения вез до места трехосник с пулеметом 50-го калибра.
Мы ехали через одну из деревушек, что стоят по обе стороны шоссе, и состоят из хлипких домиков. Гуки копались в мусорных кучах в поисках какой-нибудь еды.
Мы увидели гучонка, который попытался съесть кусок пенопласта, и нам стало смешно, потому что гучонок откусил кусок, скривился, выплюнул, а потом снова откусил.
Как в кино, мимо нас текла процессия из тощих гуков в белых коническими шляпах на головах, квадратных пятен воды на рисовых плантациях и полутонных буйволов с бронзовыми кольцами в носах, арвинских рейнджеров в красных беретах и групп шлюшек-малолеток, которые на мгновения приоткрывали для нас свои сиськи, и мы глядели на крестьян, которые, согнувшись пополам и стоя по колено в воде на полях, тянули из земли рисовые побеги.
Колонна остановилась в деревушке, и тут, откуда ни возьмись, подбегает гучонок, который продает ананасовые дольки на зубочистках и говорит. - Ты дать мне одну сигарету! Ты дать мне одну сигарету!
Этот уродец зашвыривает свою картонную коробку, полную ананасных ломтиков, прямо в грузовик.
Папа Д. А. в тот момент стоял у пулемета. Разворачивает его, и все его тело начинает сотрясаться от «бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам», и пацанчик взорвался и разлетелся по всей обочине, как искромсанный цыпленок.
Папа Д. А. говорит: - Я - боец, Шутник. Блин, я ведь люблю этот чертов корпус морской пехоты, и все такое. Но в Кхешани сраженьями и не пахло. И морпехи - будто и вовсе это не войска такие, а кинозвезды. Морпехи
в Кхешани поставляли материал для журнала «Таймс». Мы как белые клоуны, что туков потешаем. Мы не более чем разрекламированные мишени для вражеского огня, место для прилета кучи бомб и снарядов. С тех пор как появились пушки, война потеряла благородство. С современным оружием убивать совсем уж не почетно. Мы ведь вполне могли бы расставить тут деревянные макеты, устроиться в тылу на хлебные должности и зарабатывать кучу денег.
— Говорят нам: сидеть и не высовываться. Окопаться. Но морпехи ведь не строители. Копать - не наше дело. Наше дело - быть начеку. Наше дело - быть крутыми как яйца и ебашить врага.
Я говорю: - Так точно.
Папа Д. А. говорит: «До того, как мы пришли в Кхе-шань, Ви-Си ночевали в старом французском блиндаже. Завтрашней ночью они опять там будут спать. За что боролись - на то и напоролись. Но что делать с двадцатью шестью сотнями пехотинцев, по которым тут долбили? Думаешь, эти парни смогут забыть о цене, что мы заплатили, чтоб удержать Кхешань. Как быть с Ковбоем?
— Что ж,- говорю я - было бы мне так хреново, я б себя убивать не стал. Я б кого другого убил.
— Иди отсюда, Шутник. Мудак ты.
— Ты снова до конца срока дотянул, Д. А. На этот раз не продлевай. Ты старик. Уезжай обратно в Мир. Поживи. Тебе же лучше будет.
— Черт возьми, Шутник, я ж совсем не знаю, что мне там в Мире с самим собою делать. Единственные, кого я могу понять, и кто меня поймет - это вот эти пехотинцы, понюхавшие пороху.
— Ну, будешь там по подворотням шляться да на баб пялиться.
Он глядит на меня, уже почти сменясь, - Хрень какая.
Я ворчу, передразнивая: - Хрень какая.
Папа Д. А. говорит: - А помнишь, когда Ковбой был командиром нашего отделения в Хюэ? Помнишь ту бе-бисану?
Я пялюсь на свои ботинки,- Ага, помню. Чертов этот Хюэ.
— Она подошла прямо к нам во время боя,- говорит Папа Д. А. - В Цитадели. Она такую маленькую тележку везла, «колу» со льдом продавала, прямо под огнем.
Мы ей: - Где вьетконговцы?
А она: - Ты вьетконговец.
А мы: - Ты бебисана.
А она: - Нет вьетконговцев.
А мы: - Бебисана, ты бум-бум?
А она хихикнула еще, помнишь? Сказала:
— Ты дать мне деньга.
Я говорю:
— Кончай, Д. А.
Но Д. А. уже вовсю прокручивает кино про Хюэ в своей голове:
— Какой-то тупорылый пехотинец тогда заплакал. Как звали - не знаю. Просто какой-то тупорылый пехотинец с проблемами с головой.
— Бебисана присела перед пехотинецом. Она подняла его каску - едва подняла - и надела. Каска ей голову целиком накрыла. Смешная такая. Пехотинец засмеялся. Перестал плакать и снял с нее каску. Она хихикнула.
— Эта сука сбегала к тележке, вытащила для пехотинца бутылку холодной «колы», открыла ее и все такое, прибежала обратно и дала ее ему. «Я тебя взяла,- сказала она.- Морпех номер один!»
— Пехотинец снова засмеялся, и начал «колу» попивать. А бебисана вытащила гранату изо льда, выдернула чеку, сунула гранату под открытую полу броника этого
пехотинца и прижала к его голой груди, а он знай себе «коку» тянет.
— А потом пехотинец глянул вниз, помнишь? Помнишь. какое выражение у него на лице было? Он глянул вниз, и тут пехотинец с бебисаной растворились в облаке дыма, раздался грохот и обратил их хрен знает во что.
— Знаю,- говорю я.- Помню.
Д. А. говорит:
— Шутник, если дети подрывают самих себя, чтобы убить одного-единственного пехотинца, с нашим планом определенно что-то не так. Я приехал сюда, во Вьетнам. чтобы убивать солдат, а не малолетних детей. Они, покуда не вырастут - не гуки. Но у косоглазых даже младенцы вылезают из матки уже вооруженные до зубов и с ненавистью к морпехам. Шутник, и я не знаю, почему так. II как нам отлучить их от пропаганды, что растворена в грудном молоке их матерей? Я ведь вроде как профессиональный боец. Но, как это будет нелепо смотреться если в моем личном деле, запишут, что меня убило малое дитя? Несолидно как-то. Кто мы. Шутник? Мы - морпехи. Мы должны быть лучше всех. Что с нами не так?
Я встаю.- Пойду' мертвых гуков прибирать.
Папа Д. А. удивленно глядит на меня,- Вот так вот. взял и поперся куда-то мертвых гуков собирать? Давай потом. Я же стреляться собрался.
— Без патронов?
— Патроны есть.
Я говорю: - Ну ладно, а мне-то что делать?
— Ну. типа, отговори меня и все такое.
— Вот гак вот? Это типа как?
Папа Д. А. думает,- Ну, типа, скажи: «Жить хорошо».
— Жить хорошо.
Д. А. говорит: - А вот и нет.
Я говорю: - Верно. Жизнь - отстой. Жить херово.
Папа Д. А. уж и сам не знает, чего еще сказать. Потом говорит: - А почему ты не расскажешь, как всем будет меня не хватать?
Я киваю, обдумывая эту мысль.- Ага, ладно. Ну хорошо, мне будет тебя не хватать и... Грому... Может быть. То есть, Грому ты никогда не нравился, но ему, возможно, будет тебя не хватать. Салаги о тебе жалеть не будут, они слишком тупорылые, чтоб понимать, кто ты такой. Вот Черный Джон Уэйн, наверно, о тебе пожалел бы, но его тут нет, он купил в турбюро для мертвецов билет в один конец в и уехал. Да и останься Черный Джон Уэйн в живых, он бы сказал, наверное: «Вот же жопа, сочувствую».
— Именно так,- кивает Папа Д. А. - Именно так. Сочувствую.
Смеется.
Я говорю: - А пивка холодного хочешь?
— Не откажусь.
Рассвет над Кхешанью.
Муссонный дождь поливает жесткими холодными струями, и салага, которому я преподал урок с гранатой засыпает на посту, засев глубоко в яме, на месте которой когда-то был караульный блиндаж, он обернул плечи подкладкой от плаща будто одеялом индеец.
Салага опускает голову, потом ненадолго откидывается поспать, поднимает голову, открывает глаза, озирается.
Не проходит и двух минут, как глаза салаги снова сужаются до щелочек, и голова его снова падает на грудь. Когда стоишь в карауле, сон - главнейшая вещь на свете.
Вглядываясь в ночь - черную, как железная дверь в преисподнюю - я проскальзываю мимо дремлющего салаги и продвигаюсь дальше, в заграждения.
Отдаю честь Бедному Чарли - человеческому черепу, что водружен на палке в полосе заграждений. На черном от напалма черепе красуется пара войлочных ушей Микки-Мауса.
В «Старз энд Страйпс» писали, что высшее руководство страны обсуждает вопрос применения ядерно-го оружия для защиты Кхешани, на которую и так уже вывалено больше бомб и снарядов, чем в любом месте за всю историю войн. В среднем каждые пять минут летуны отправляются бомбить зону в пределах двух миль от Кхешани, и сбрасывают в среднем по пять тысяч бомб ежедневно.
Из бесплодной красной земли, которую бомбили сильней, чем Хиросиму поднимаются испарения. Гигантские воронки от бомб покрыли оспинами всю землю. Если я свалюсь в воронку от снаряда, я или шею сверну, или утону.
Грязь липнет к голым ногам и не позволяет бежать быстрее - так всегда происходит во снах, когда за тобой гонится чудовище. Сосущие звуки этой грязи досадно громко нарушают тишину.
Многозарядная осветительная ракета взмывает вверх к северу отсюда. Я опускаюсь на корточки и замираю. Кто-то раньше времени возвращается из ночной вылазки. Явно с ранеными.
Я выжидаю, пока нейтральная полоса снова не затихнет, и затихает она настолько, что даже лягушки замолчали. Топаю дальше, и в темноте таится что-то злобное и уродливое, и в каждой тени полным-полно привидений, но мне на это наплевать.
Где-то далеко к северу отсюда, в черно-зеленом молчании Горной кучи, на маленькой полянке в джунглях, где я его оставил, лежит мертвый Ковбой. Ковбой, убитый пулей, которую я послал в его мозг.
Док Джей (Джей - от «джойнт») тоже там. И Али-
са. И Паркер, салага. Все они где-то там, они уже стали кучками костей, разбросанных тиграми и обглоданных муравьями. Хочу жить с тиграми и муравьями. Хочу к друзьям.
Призрачный Блупер смеется.
Останавливаюсь и прислушиваюсь. Призрачный Блупер снова разражается смехом.
Пехотинцы на периметре услышали Блупера и на пряглись. Слышны крики и шум суеты. Через десять секунд осветительные ракеты начнут вспыхивать везде.
Что-то подсказывает мне, что скоро кто-то начнет с увлечением рассматривать меня через прицел.
Призрачный Блупер заводит разговор, но я не могу разобрать его слов, и надеюсь, что и пехотинцы на передке его не слышат, потому что будем его слушать - спятим на хер.
Напрягая слух, я крадусь туда, где засел Призрачный Блупер.
Мои уши нацелены на все места, откуда доносятся звуки.
Бэм! Граната из М79 вздымает кусок земли прямо передо мной, обсыпая меня грязью и осколками.
Черные тени танцуют и обращаются в чудищ, а другие тени, еще больше и чернее, пожирают их.
Кто-то вопит мне в ухо: - РАКЕТ! РАКЕТ! БОЛЬШЕ СВЕТА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!
В морской пехоте миноискатель это когда закрываешь глаза, вытягиваешь ногу и щупаешь землю вокруг. Проверяю землю пальцами ног - нет ли мин.
Бредятина о том, как я мог бы стать героем, начинает раскручиваться в голове как фильм:
... Я веду жесткий разговор с Призрачным Блупером, мы спорим, и я говорю такие интересные вещи, что Призрачный Блупер меня слушает, и я такой умный, что
постоянно ставлю Призрачного Блупера в тупик сложными философскими вопросами. И получается так, что Призрачный Блупер настолько сильно хочет одолеть меня в этом споре, что даже не замечает, что солнце уже встало.
По безоблачному синему небу скользят четыре штурмовика в камуфляжной раскраске, «Фантомы» F-4 из авиакрыла Первой дивизии морской пехоты, тактическая поддержка с воздуха, летят низко и громко, боезапас на месте, готов к бою, баки заправлены.
Языки пламени вырываются из-под хвостов нафантазированных мною «Фантомов», когда они включают форсаж. Пилоты-морпехи исполняют номер самолетного балета и с ревом налетают, предоставляя Призрачному Блуперу возможность прочувствовать единственный реальный тип американского военного искусства - прицельный удар с воздуха.
Нафантазированные мной серебристые контейнеры с нафантазированным напалмом и нафантазированные черные бомбы вываливаются из самолета. Ад в очень мелкой фасовке. Контейнеры с напалмом валятся вниз по два за раз, кувыркаясь и сверкая в солнечном свете.
Разверзлись небеса, и кусок солнца отрывается и летит на землю, и вот уже он ударяется о землю и рассыпает священный золотой огонь по всей нейтральной полосе - безграничное зло обрушивается сверху, перекатываются волны пламени и бухают взрывы.
Мы с Призрачным Блупером умираем жуткой смертью, когда весь воздух с силой выкачивается из легких, и мы задыхаемся, а в следующее мгновенье наши тела сгорают до костей, а кости до пепла.
И вот уже мы две безымянные горстки пепла, и не выйти нам никогда из красно-черного кошмара наяву...
Я понимаю, что салага проснулся, когда засмеялся Блупер. Он перепугался до такой степени, что готов был
палить в собственную тень, взявшись за 60-й, позабыв о том, что я приказал ему кинуть гранату или вызвать артиллерию, чтобы не выдать свою позицию.
Я слышу шаги.
Горячая кувалда бьет по мне и сбивает с ног.
Пытаюсь подняться.
Рот моментально пересыхает, желудок сводит.
Перехватывает дыхание.
Меня ранило.
Я думаю: - Вот, наверное, и смерть моя.
Холодные руки хватают меня за щиколотки. Я отпинываюсь. Пытаюсь пинками отделаться от этих рук, но слишком уж они сильны. Полевая рация у меня на спине цепляется за корни, и ее срывают прочь. Меня уносят в джунгли.
Изо всех сил пытаясь остаться в сознании, я пытаюсь вести жесткий базар с Призрачным Блупером. Я хочу заглянуть Призрачному Блуперу в его черное костяное лицо.
Моя голова ударяется о камень, из-за чего М79 выпадает из рук.
Пока разум опускается в глубины черно-красной реки, Призрачный Блупер тащит мое тело в джунгли, чтобы похоронить меня заживо во вьетконговском туннеле, где я буду как зародыш, перемотанный проволокой, навечно втиснут в сырую стену, не пропускающую звуков, на глубине в сотни футов под непроходимым тропическим лесом.
Ощущаю влажный запах джунглей, и обреченно думаю: - Вот и смерть моя, как все просто, и ничегошеньки в этом нет.
И вдруг - темнота - холодная, плотная, везде и повсюду.
Рассматриваю куда меня задело. Мое плечо похоже на кусок старого кожаного седла, над которым хорошо поработал псих с ледорубом. Кожа твердая, желто-коричневая, стянута донельзя. Посередине, в кругу дырочек - здоровенная дырка, ярко-красная и влажная.
Когда мне удается навести резкость, я вижу, что глубоко на дне некоторых из этих дырочек сидят черви.
Плечо горячее, зудит.
Сил больше нет терпеть.
Я ожесточенно чешусь, вгоняя грязные ногти в нежное мясо, вскрывая сеть тоннелей, сооруженную под кожей вьетконговскими личинками.
Из дырочек лезут опарыши. Опарыши, белые как белок в яичнице, выползают из дырочек. Слепые червяки с блестящими коричневыми головками прогрызают ходы под тонкой желтой корочкой моей кожи. Опарыши выползают из-под кожи через проделанные ими тоннели. Опарыши толпой прут из дырочек, сотнями, бешено вертясь и извиваясь.
В джунглях становится все светлее и светлее, и вот уже они залиты светом, словно ночной карнавал.
Каждый ствол, каждое растение, каждая обвешанная листьями лиана начинает испускать странный желто-зеленый свет.
Слоновья трава и ползучие растения, каждый листок и жесткий корень испускают свет. Повсюду вокруг меня - живые тропические растения с их совершенной дивной зеленью. Я погружен в теплый зеленый свет ослепительной яркости, и везде, куда бы я ни взглянул, я вижу тропические лианы и деревья, глубоко изнутри которых мерцает свет, после чего я сдаюсь чарующему колдовству этой вселенной зеленого света, и Призрачный Блупер уносит меня все глубже и глубже в широко распахнутый прекрасный лес из столбов зеленого неонового бамбука.
Призрачный Блупер смеется.
Я смеюсь в ему ответ.