Тобиас выпил сок маракуйи, почти не чувствуя вкуса, с таким же безразличием, с каким выпивают стакан воды, когда не хотят пить. Канделарии показалось, что брат с некоторых пор перестал получать удовольствие даже от того, что ему раньше нравилось больше всего. Маракуйю он когда-то посадил сам, потому что это был его любимый фрукт. И так за ней ухаживал, что кустарники переплелись ветвями и получился зеленый туннель, увешанный круглыми желтыми плодами, как рождественская елка — шариками. С того времени в доме не было недостатка ни в соке, ни в сорбете, ни в варенье, ни в мороженом из маракуйи. Канделария помнила, как они с братом вместе забирались в этот туннель, садились в тени листьев и соревновались, кто съест больше фруктов за меньшее время. Они ели и ели до тех пор, пока не начинал трескаться язык и гореть живот, будто внутри развели костер. Объевшись, они сбивались со счета, и поэтому в состязании так и не было явного победителя.

Канделария, как ни старалась, не могла вспомнить, когда последний раз была с братом в зеленом туннеле. Она посмотрела ему в глаза в поисках ответа, но теперь эти глаза показались ей глазами незнакомца. Раньше она могла с одного взгляда узнать, О чем думает брат. Теперь же видела только отражение запутавшегося и тревожного ума.

В какой-то момент Тобиас поднялся и очень медленно, спотыкаясь, пошел в свою комнату, а вернувшись через некоторое время, перепугал Канделарию, потому что превратился в орла с помощью той дурацкой маски, которую она терпеть не могла. Половину лица закрывали белые перья, а ниже, на уровне носа, свисал кривой длинный желтый клюв с острым кончиком, доходившим почти до самого рта. Отверстия для глаз смотрели мрачно и тревожно. Эту маску давным-давно подарили отцу местные жители. Она была сделана из настоящих орлиных перьев, От одного вида которых Канделарии становилось жутковато. Ее пугала мысль о том, что птицу убили, чтобы вырвать у нее перья. В конце концов маска загадочным образом куда-то подевалась, и в доме о ней долго не вспоминали. До этого дня.

Канделария как следует ее рассмотрела, пользуясь случаем. Ее тревожили не столько перья, сколько все в целом: то, с какой дерзостью брат надел маску, и то, что она способна менять характер надевшего, и то, что за ней невозможно было разглядеть черты лица. И еще этот клюв, совершенно непропорциональный всему остальному. Он был вылеплен из первичной глины и хранил память о горных минералах. Из-за веса, длины и изогнутой формы клюв не мог держаться прямо и свешивался, заслоняя рот. Пожалуй, именно несоответствие элементов маски друг другу тревожило в ней больше всего. Однако с того дня Тобиас, неведомо из каких побуждений, решил носить маску, будто вторую кожу, второе лицо или вторую личность.

Он так и не снимет ее до конца своих дней, но пока что ни брат, ни сестра не предполагали, в какой день настанет этот конец.

* * *

На следующее утро завтракали все вместе. Канделария посмотрела на каждого из сотрапезников, гадая, может ли выйти что-то хорошее из этого эксперимента с совместным проживанием. Габи устроилась во главе стола вместе с Анастасией Годой-Пинто, обернутой у нее вокруг шеи. Гостья, как всегда, была в белом, а безупречная прическа показывала, как много внимания она уделяет уходу за собой. Она выглядела серьезной и почти не разговаривала. Это был первый раз, когда она села за стол со змеей. Вдобавок это был первый завтрак с новым постояльцем, а тот пришел с Эдгаром на левом плече. Ноги сеньор Санторо по-прежнему ставил в ведро с соленой водой, чтобы вывести грибок.

Дуэль взглядов продолжалась весь завтрак. Не только между гостями, но и между животными. Канделария подумала, насколько питомцы похожи на своих хозяев. Анастасия Годой-Пинто держалась настороже. Медлительность ее движений была обманчива, и когда змея высунула язык, то даже показалась опасной, что иногда важнее, чем быть опасной на самом деле. Ворон же топорщил перья и бросал ей вызов своей беспросветной чернотой. Он так впился когтями в плечо хозяина, что на рубашке выступила капелька крови.

— Ш-ш-ш-ш, — сказала змея.

— Кар-кар-кар, — сказал ворон.

Канделария была убеждена, что он пробует пищу сеньора Санторо исключительно потому, что тот его заставляет. Ворон ел неохотно, и она знала причину: вчера он нарушил свою часть договора и вечером обожрался насекомых и розовых ящериц, которые пищат и в самый неожиданный момент падают с потолка.

Поглощенный неизвестно какими мыслями Тобиас, укрывшись за маской орла, методично нажимал на ложку указательным пальцем, заставляя ее покачиваться туда-сюда. Он почти не ел бекон, только сунул ломтик в угол рта — недавно приобретенный клюв мешал ему есть. Канделария заметила, что Тобиас вошел в роль орла: употребление бекона категорически нарушало строгие вегетарианские принципы, которых он придерживался несколько лет. Он жевал так медленно и так неохотно, что это стало раздражать.

Честно говоря, Канделария еще бы подумала, что раздражает ее сильнее: апатия Тобиаса или то, как ест Санторо, который по-прежнему упорно не смешивал разные продукты. Ко всеобщему изумлению, он сначала съел мягкий сыр, а потом лепешку-арепу[7], лишив себя удовольствия их соединить. Под конец он выпил горький черный кофе, к досаде ворона, который с явной неохотой был вынужден сунуть клюв в чашку. Потом Санторо съел ложку сахара и, наконец, выпил глоток молока, которое, как и сахар, должен был бы добавить в кофе. Габи, как обычно, подолгу пережевывала каждый кусочек — ровно двадцать раз, как подсчитала Канделария. Тобиас ел, просто чтобы есть, не переставая качать ложкой, и не проявлял никаких определенных эмоций, что было странно, потому что орлы довольно эмоциональны и постоянно голодны. Как все животные, которые добывают пропитание охотой, они при любой возможности наедаются до отвала, потому что не знают, когда в следующий раз доведется урвать хоть кусочек, но насчет орлов Тобиасу еще многое предстояло узнать.

Мать, похоже, не утратила хорошего настроения, которое вызвал у нее золотой самородок, и ходила из кухни в столовую и из столовой на кухню, принося и унося блюда в радостном возбуждении. Она сыпала словами с необычным для нее красноречием. Она думала вслух и в конце концов сама же отвечала на собственные вопросы, потому что за столом каждый был слишком погружен в себя, чтобы поддерживать разговор.

— Не слишком пережарились арепы? — спросила мать.

— Так только вкуснее, — ответила мать. — Хруст — хорошее качество в пище.

Канделария подумала, что золото творит чудеса. Не зря оно так дорого ценилось и тяжело доставалось. Она уже знала, что хорошее настроение матери стоит один самородок, но пока не понимала, надолго ли этого хватит. Впрочем, она надеялась, что к тому времени, как действие самородка сойдет на нет, Санторо положит ей в руку новый.

После завтрака каждый занялся своими делами. Мать пошла на пруд загорать и кормить пиявок токсинами из своей крови.

— Какой славный день, — сказала она.

— И в самом деле славный, — ответила она.

Тобиас, вероятно, занялся сбором грибов, потому что его запасы уже были на исходе. Он жаловался, что с каждым разом они кончаются все быстрее, но Канделария знала, что он просто принимает их все больше. Они уже не действовали на него так, как прежде, и от двадцати граммов, которые уносили его за облака, эффект был теперь почти нулевой. А возможно, брат отправился на поиски мертвых кроликов. Эта мерзкая привычка появилась у него недавно, и Канделарию выворачивало от одного вида этого занятия. Она часто замечала, как брат ходит среди разлагающихся трупов, и это ее ужасало, потому что в детстве она думала, что смерть заразна: тронешь что-то мертвое — и тоже умрешь. Однажды одна увидела, как пара орлов пожирает тошнотворную кучу мяса и внутренностей, и почему-то подумала про брата. Воображение завело ее в такие тревожные дали, что пришлось запереться в ванной поблевать, и потом она еще несколько ночей не спала. С тех пор она избегала всякого физического контакта с Тобиасом.

Санторо попросил разрешения взять машину, чтобы съездить в деревню и кое-что прикупить для своей системы безопасности — так он сказал ворону. Канделария видела, как он берет с собой пистолет, и решила, что это на случай, если он столкнется с каким-то врагом. Она еще не знала, что пистолет для этой цели никогда не использовался, ведь врагов, которых носишь в мыслях, пули не берут.

Соленая вода, похоже, за один-единственный вечер подействовала на его ноги больше, чем на китов за все годы: сеньор Санторо смог надеть приличные ботинки, которые принесла ему Канделария, из тех, что ее отец уже никогда не будет носить. Ботинки оказались ему велики, но он решил проблему, надев две пары носков, что встретило живое одобрение матери. Носки, тоже отцовские, были чистые и сухие и тем самым должны были предохранить его от появления нового грибка. Эдгар так и сидел у него на левом плече, и Канделария заметила в клюве ворона очередной самородок. Она предположила, что Санторо будет им расплачиваться за покупки в деревне, и, пользуясь случаем, заказала зеркало в полный рост — она уже устала угадывать свой силуэт в оконных стеклах, и ей надо было репетировать уверенную позу, чтобы выглядеть красивее, или же прихорашиваться, чтобы выглядеть увереннее. Она пока так и не решила, уверенность ли происходит от красоты, или наоборот, но предполагала, что хорошее зеркало поможет ей найти ответ.

Габи пошла на ручей, сказав, что хочет освежиться, и спустилась с горы со всем изяществом, какое позволяли красные туфли. Канделария заключила, что Анастасия Годой-Пинто не захотела составить ей компанию, поскольку после вторжения в столовую змея уползла в сухую листву в углу и задремала. Она совсем не любила ни солнце, ни посторонних, а ворон ей, наверное, показался слишком жирным, учитывая, сколько еды заставляет его пробовать хозяин. Ей бы тоже не усердствовать с мышами, а то растолстеет, подумала Канделария, но не решилась ничего сказать Габи, потому что такая элегантная женщина ни за что не признает, что ее ручная змея толстая; впрочем, Канделария, пожалуй, никогда не видела, чтобы у змеи или другого животного было ожирение, — это, похоже, была чисто человеческая проблема.

Канделария отправилась к себе в комнату за купальником. Она колебалась между ручьем и прудом, между Габи и матерью, и тут заметила, что головастики, которых она пустила в аквариум в день приезда Габи, уже отрастили лапки. Скоро у них откроются глаза, и ей придется выпустить их так же, как первую партию. Канделария подумала о том, как быстро бежит время, когда события нарушают привычный ход вещей, и о том, насколько успела измениться ее жизнь.

Будь отец рядом, он бы помог ей справиться со всеми этими переменами. Он очень старался, чтобы она во всем разобралась, хотя сейчас многие его объяснения стали вдруг ей казаться пустыми выдумками. У Канделарии еще не получалось отличить профессиональную ложь от хорошей истории. Возможно, она слишком строго судила отца, ведь он всего лишь хотел предложить ей менее мрачную версию действительности. Или нет. Надо было еще об этом поразмыслить, потому что до некоторых истин вот так легко не дойти. Потом Канделария убедится, что дело не в изменениях окружающей обстановки и даже не в отце, а в том, что она сама начинает воспринимать все более реалистично.

Она решила сходить на пруд, не столько составить компанию матери, сколько проведать жаб, которых выпустила в прошлый раз. Жабы выросли огромные и жирные, потому что досыта наедались цикадами и муравьями. Еще Канделария заметила, что мутная вода пруда благоприятствует размножению пиявок, а те, в свою очередь, сокращают численность головастиков, и подумала, что жизнь — это вечное состязание, в котором побеждают сильнейшие. Летняя жара заставила муравьев-листорезов вылезти из муравейников. Они строились друг за другом в бесконечные вереницы и протаптывали дорожки в траве; Канделария пыталась выяснить, куда эти дорожки ведут, еще не зная, что пункт назначения муравьев — это одна из вечных тайн мироздания.

— Куда идут все эти муравьи? — спросила она как-то у отца.

— В муравьиную колонию.

— А почему они все время ходят такой толпой?

— Потому что удобнее жить, объединившись с себе подобными. Лисы с лисами, пчелы с пчелами. И у людей примерно так же: больные в больницах, сумасшедшие в сумасшедших домах, рабы в офисах, художники в художественных колониях. Нет в мире ничего более неудобного, чем быть не на своем месте. А мы, люди, любим, чтобы нам было удобно.

Канделария улеглась на солнце и вспомнила отца, глядя вверх на облака, без остановки плывущие по небу. Она подумала, что отец, куда бы ни завел его путь, быть может, сейчас тоже смотрит на это самое небо и думает о ней. Ветер шевелил листья лавров и королевских пальм, пылинки с дороги плавали в воздухе, и свет казался рассеянным, как на картинах. Дон Перпетуо между тем перелетал с дерева на дерево, не теряя из виду подсолнухи, полные семечек, которые он потом склюет, когда снова спустится во двор. Семена, способные сами выскользнуть из цветков, уже были готовы начать свое непредсказуемое, но столь важное падение в неизвестность, к земле, в трещины между камнями в надежде на размножение.

Невидимые для нее, под землей, на которой стояли ее босые ноги, броненосцы ходили по своим тайным норам, где укрывались от солнца, дождя и контакта с людьми. Настоящее инженерное сооружение, которое позволяло им перемещаться по всей территории, следить за корнями всех деревьев, подтачивать фундамент дома и стенки пруда, оставаясь при этом незамеченными. И лианы двигались, потому что растительным щупальцам никогда не сиделось на месте, они все время искали, что бы еще обвить и куда разрастись. Никто в доме уже не помнил, как выглядят столбы без лиан, и такое же забвение в скором времени грозило потолку и перилам. Даже Ficus неизвестного вида — и тот ходил. Его воздушные корни вкапывались один около другого — будто он перебирал маленькими ножками. Достаточно было взглянуть, где он рос изначально, чтобы оценить, насколько он продвинулся.