— Моя мать сказала, чтобы я сказала Эдгару, чтобы он сказал Санторо, что он может остаться, но пусть заплатит за месяц вперед. А что касается вас, — продолжала Канделария, — можете есть фрукты и семена, но не вздумайте трогать жаб, птенцов, ящериц и тем более кроликов.

— Слышал, Эдгар? — сказал Санторо и сухо рассмеялся. — Девочка хочет, чтобы ты заделался вегетарианцем! Ха! Пойдем-ка лучше посмотрим комнату. — Он порылся в кармане, достал золотой самородок и сунул его в клюв ворону, чтобы тот, в свою очередь, положил его на руку Канделарии. — Учтите, если я тут останусь, то только потому, у меня кончились припасы и я умираю с голоду.

Канделария с интересом рассмотрела самородок. Она раньше никогда не держала в руках ничего подобного. Он так сверкал в лучах солнца, что и с закрытыми глазами было видно золотистый отблеск в темноте век. Она вдруг подумала о ценности вещей, о том, кто решал, что вот этот крошечный камешек ценнее, чем круглые камни ее матери или чем стволы деревьев, на которых держится весь дом.

Она быстро заметила, что Габи наблюдала за всей этой сценой со свойственной ей осторожностью. Без сомнения, она видела и нового гостя, и ворона, и сверкающий камешек, который Канделария сжала в кулаке. Габи лежала в гамаке, который они всегда вешали между двух королевских пальм. Она медленно покачивалась в одном ритме с ветром, не столько ради удовольствия, сколько чтобы оставаться незамеченной. Канделария не была уверена, какую реакцию вызовет появление нового постояльца в Парруке у такой обескураживающе непредсказуемой женщины, как Габи.

Она уже заметила, что гостье нравится наблюдать, анализировать и просчитывать все варианты, прежде чем высказать свое мнение. Она не любила действовать импульсивно. Габи была хладнокровная, как рептилия. У нее вообще было много общего со змеей, которая в данный момент украдкой поглядывала на нее из прохладной опавшей листвы. Она была склонна держаться особняком, делаться невидимой, демонстрировать некое безразличие, чтобы сбить с толку противника. Габи была наделена необычайной терпеливостью, и поэтому никто не заметил, что она лежит в гамаке, пока Канделария не посмотрела именно в ту сторону и не прочла на лице гостьи просьбу подойти поближе.

— Откуда взялся этот бедняга? — спросила она. — Надо дать ему одну из задних комнат, подальше ото всех.

— Мать сказала, ей не нравится, как он выглядит. И это я еще ей не говорила, что у него пистолет. Думаете, он опасен? — спросила Канделария.

— Что опасно, так это грибок, который пожирает его ноги. Пусть подержит их в ведре с соленой водой. Если нас что-то и прикончит, так это вонь, а не пистолет, солнышко. Я знаю таких типов. Они трусливые, всего пугаются. Живут в страхе, но сами не знают, чего боятся. Самые опасные люди — те, кто совсем не выглядит опасным. Это я тебе точно говорю. Но все равно смотри в оба.

Канделария пошла в дом, чтобы проводить гостя в комнату, и обнаружила, что он ошеломленно стоит посреди гостиной.

— Ха! У вас тут внутри дерево манго! Надо его срубить, а то потолок проломит.

— Наоборот! — возразила Канделария. — Надо его удобрять, чтобы приносило манго, и разговаривать с ним, и включать ему музыку, но этим моя мать занимается. А вы лучше ступайте за мной, ваша комната в дальней части дома.

Она проводила Санторо и оставила его принимать душ, а сама поднялась к матери, отнести самородок, который постоялец отдал в качестве платы. Она зашла в гардеробную и увидела, что мать вываливает из шкафа одежду, оставшуюся от отца. Канделария смотрела на нее, но мать ее не замечала. Она чувствовала себя одним из камней, которые глядят не моргая из всех углов комнаты. Наконец мать ее увидела и сунула ей в руки несколько брюк и футболок, отдать новому гостю. А еще пообещала, что подберет подходящие носки.

— Это папины вещи, — сказала Канделария. — Мы не можем их отдать без его разрешения.

— И что, хочешь позвонить папе и спросить разрешения?

— Да! — ответила Канделария. — Куда ему звонить?

— Если когда-нибудь это узнаешь, не говори мне.

Мать взяла золотой самородок и встала у окна, чтобы лучше его рассмотреть. По ширине улыбки и блеску в глазах Канделария заключила, что он ей очень понравился. Потом она увидела, как мать смотрит на свое отражение в оконном стекле. Она приложила указательный палец к кончику носа и приподняла его. Канделария точно знала, о чем та думает.

Скоро мать дала понять, что достаточно воодушевлена, чтобы заняться кухней. Она настояла на том, чтобы приготовить еду для гостя, который с этого момента из простого постояльца превратился в сеньора Санторо. Как по волшебству, он перестал казаться ей оборванцем и проходимцем: он был всего лишь бедняга, заблудившийся в сельве. Она заметила, что грибок на ногах — обычное дело во влажном климате, так что пусть подержит ноги в воде с содой, а потом наденет чистые носки, сочетающиеся с костюмом. Канделария отправилась в комнату постояльца, оставила одежду на кровати и, проходя через кухню, услышала, как мать ее зовет.

— Помоги-ка, дочка, — сказала она, протягивая Канделарии нож.

— Я гостя заселяю, попроси лучше Тобиаса.

— Тобиас занят, — сказала мать.

Обе бросили взгляд на мощеный дворик и увидели, как Тобиас сидит, обратив к небу взгляд, который не стремится ничего увидеть, но все же не перестает смотреть в какую-то точку.

— Да, Тобиас у нас все время занят, — сказала Канделария и с силой сжала ручку ножа.

Они сделали свежий салат из всего, что выросло в саду. Нарезали фасоль, надавили бананов, чтобы пожарить в кипящем масле и сделать патаконес[6]. Вместе сварили рис и выжали сок из маракуйи. Канделария заметила, что ей впервые доверили настоящий острый нож. Она порубила кубиком помидоры и лук, очень аккуратно, чтобы показать матери, что способна это сделать и не остаться без пальцев. Потом разрезала авокадо, нежные и кремовые, как сливочное масло, и подумала об отце.

Он был первоклассный пожиратель авокадо. Словно белка, он с одного взгляда понимал, когда пора срывать их с дерева и класть дозревать. Но ему ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что белки первыми успевают выбрать лучшие плоды и спрятать их в разветвлениях деревьев, пока те не дозреют. Несколько лет назад они объявили друг другу беспощадную войну: отец лазил на деревья и похищал спелые авокадо, лежащие на ветках, а белки пробирались на кухню и выкрадывали их обратно. «Они так скоро и в холодильник полезут, посмотреть, что еще у нас найдется», — вынесла вердикт мать, когда обнаружила, что помимо авокадо белки таскали бананы, манго, семена и даже свежеиспеченный хлеб, который она прятала в кладовой.

Канделария на самом деле даже стала думать, что авокадо — такой благословенный плод, который растет практически на любом дереве. Отец часто предлагал ей посмотреть наверх и говорил: «Смотри, Канделария, как нам повезло. На этой земле на всех деревьях родятся авокадо. На соснах, на драценах, на лаврах — везде! Иногда даже манговые деревья, не удержавшись, приносят авокадо вместо манго. А бананы с масличными пальмами — погляди-ка, дочь, какое счастье! На каждой ветке — авокадо!»

На кухне она все время вспоминала об отце, не только из-за авокадо, но и потому, что чаще готовил именно он. Изобретал блюда из всего, что было под рукой, а когда она спрашивала, что будет на обед, отец придумывал несусветные названия, под стать блюдам. «Сегодня у нас кляксидра по-лополийски с витрувианским гарниром». Поскольку готовил он на глазок и по наитию, ему никогда не удавалось повторить ни один рецепт, так что каждый день приходилось сочинять новые названия. «У меня сегодня на редкость удались брусквиты. Отлично подойдут на сладкое. Но я еще сделал шебурбет и скорлупендру».

Канделария накрывала на стол и выносила блюда с широченной улыбкой. Она развеселилась, вспоминая названия отцовских кулинарных изобретений. Прежде чем позвать сеньора Санторо, она посмотрела на все, что они с матерью наготовили. И опять улыбнулась. Она подумала, а знают ли те, кто сам не готовит, сколько труда и времени надо вложить в каждую тарелку. В этот день она поняла, что сделанное своими руками ценится по-особому, а еще, что выдумывать слова — это очень сложно, из чего она заключила, что оригинальность часто недооценивают.

Сеньор Санторо пришел сам, привлеченный не то запахами, исходившими от накрытого стола, не то голодом, накопившимся за несколько дней. Канделария с матерью уставились на него во все глаза, возможно, потому, что он смотрелся совсем по-другому, когда был чистый, причесанный и выбритый, а возможно, потому что странно было видеть отцовскую одежду на другом теле. Он был босиком, и Канделария воспользовалась случаем и поставила ему под ноги ведро с водой, Куда насыпала соли и заодно соды. Она наловчилась имитировать соленость моря за то время, что старательно поливала скульптуры. Оставалось только надеяться, что на грибок на ногах щелочная смесь все-таки подействует. В отличие от китов, у которых бока обрастали грибами, мхом и лишайником, ни Канделария, ни отец не знали, как с этим бороться.

Канделария заметила, как сеньор Санторо, прежде чем приступить к еде, из предосторожности сначала давал Эдгару по кусочку всего, что было на тарелке. Она еще не знала, это от недоверия или ради заботы о птице, которая наверняка тоже изголодалась. Ворон охотно съел угощение, а потом сунул клюв в стакан с соком. Санторо выждал несколько минут и, увидев, что ворон жив-здоров, набросился на еду, как человек, давно не евший досыта. Он брал добавку столько раз, сколько дней провел без единого кусочка во рту. Приятно было смотреть, как он ест, но в то же время раздражало, что он ничего не перемешивает. Сперва он съел фасоль, потом рис, потом патаконес. Канделария подумала, что есть фасоль, не перемешав ее с рисом и авокадо, — чуть ли не смертный грех. А еще пожалела, что он не попробовал салат, такой зеленый и свежий, с базиликом и лимонами, которые выросли прямо в доме. Но Канделария поняла причину, когда услышала, как он говорит Эдгару, что ему надоело питаться травой. Под конец он осушил два стакана сока маракуйи.

Пообедав, он встал и сказал спасибо, не адресуя благодарность никому в отдельности, а просто подбросив слово в воздух, чтобы оно упало на тех, кто считает, что заслужил его: «Спасибо». Дальше он взял ведро с щелочной водой и пошел на галерею сидеть в качалке. Он хотел дать отдых ногам и заодно спланировать свою систему безопасности или что-то в этом роде, насколько разобрала Канделария то, что он сказал ворону. Но ни она, ни кто-то другой в доме не могли понять, что сеньор Санторо подразумевал под «системой безопасности». Похоже, была у него такая особенность: не хотел, чтобы другие понимали, что он делает и зачем.

Более того, как скоро обнаружит Канделария, он сам иногда с трудом себя понимал и часто удивлялся собственным действиям, когда было уже слишком поздно что-то изменить. Она не знала, например, что он размышлял о том, как глупо было демонстрировать свое оружие двум беззащитным детям, которые его нашли. Или рисковать жизнью, затолкав в рот сразу четыре печенья, из-за которых чуть не задохнулся. Еще она не знала, что он раздумывал, не пора ли перестать всех подряд считать потенциальными врагами, пока они не докажут обратное, но он так долго верил, что кругом одни враги, что в конце концов сам себя убедил. Еще он думал, не хватит ли ему убегать и не лучше ли остановиться и выяснить наконец, кто его преследует, — но от самой мысли о том, чтобы встретиться с врагами лицом к лицу, его пробирала дрожь. Вот так, пожалуй, он и угодил в порочный круг: убегал, чтобы не встретиться с врагами, и отказывался встретиться с врагами, чтобы продолжать убегать. Чего не знал никто, включая его самого, так это что предполагаемые враги существуют только у него в голове и потому будут его сопровождать до конца его дней. Сколько бы он ни бродил по свету и какие бы стратегии безопасности ни применял, они всегда будут с ним, потому что можно убежать от кого и от чего угодно, только не от себя самого.

Канделария не подозревала, что такие мысли роятся без остановки в голове нового гостя, особенно теперь, когда он может регулярно питаться, поскольку полный желудок освобождает в голове место для размышлений о чем-то помимо необходимости добывать пропитание. А может быть, соленая вода, в которой он держал ноги, напомнила Санторо о каких-то счастливых днях у моря, когда никто за ним не гнался, еще до того, как его три раза ударила молния. От ударов, к счастью, не было никаких физических последствий, но они поселили в нем безотчетный страх перед грозами, заставлявший постоянно искать способы удержать под контролем огромный запас статического электричества, которое естественным способом накапливалось у него в организме.

Канделария вышла во дворик со стаканом сока маракуйи для Тобиаса, потому что знала: это его любимый напиток. Проходя мимо Габи, она поняла, что та наблюдала за налетом нового постояльца на столовую и не упустила ни одной детали: едва увидев Канделарию, гостья принялась делать ей знаки подойти.

— Бедняга думает, что мы его хотим отравить.

— Откуда вы знаете? — спросила Канделария.

— Оттуда, что я много всего знаю, солнышко, — ответила Габи.

— Например?

— Например, что птицы очень чувствительны к яду, замаскированному в пище.

— Чувствительны?

— Да, солнышко, они сразу умирают от пары кусочков.

Сводный брат все так же смотрел в небо, убежденный, что наводит порядок во дворике, поскольку время от времени он вырывал пучок сорной травы. Но и этим он занимался машинально, как автомат, не ведающий, ради чего выполняет те или иные действия. Рядом дон Перпетуо делал вид, что помогает ему, но на самом деле искал среди камней семена, упавшие с цветов. Подсолнухи как раз выросли, повернулись вокруг столько раз, сколько им полагалось, и теперь завершали цикл, предварительно обеспечив свое выживание — рассыпав на землю семена, чтобы проросли. Из глубины галереи на попугая пристально смотрел ворон, и Канделарии пришло в голову, не размышляет ли он, глядя на свое отражение в окне, почему у него самого перья не такие яркие. Возможно, и она сама была немного как этот ворон, который, только увидев себя в оконном стекле, заметил, чего лишен.