Она кидала камешки в затоны ручья, когда вдруг почувствовала присутствие Габи. Неизвестно, сколько времени та на нее смотрела, а Канделария и не замечала. Габи стояла на берегу прозрачного затона в своем белом платье и красных туфлях на каблуках. Солнечный свет падал на нее так, что она была как картина из книг по искусству, которые отец показывал Канделарии в домашней библиотеке. Она задумалась, каково это — быть такой красивой, стоять так твердо, как будто земля ей что-то должна, а она ее топчет в наказание. Сейчас непонятно было, то ли красота придает Габи уверенность, то ли уверенность делает ее красивой. Самой Канделарии надо было работать и над тем, и на другим, если она хотела, чтобы с ней считались: репетировать перед зеркалом свои выгодные стороны и учиться так себя ставить в мире, чтобы ее заметили.

— Давай поплаваем, солнышко? — предложила Габи.

— Я без купальника, — ответила Канделария и подумала, будет ли она из-за своей неуверенности выглядеть в купальнике уродливо или же она на самом деле уродина и из-за этого такая неуверенная.

— Да кому нужен купальник? — сказала Габи, раздеваясь.

Канделария покосилась на нее и увидела большие груди, крепкие, как два мяча. Над ними было красноватое пятно неопределенных очертаний, похожее на географическую карту.

— Мне нужен купальник, — сказала Канделария, уставившись на пятно.

— Ладно тебе, солнышко. Никто нас не увидит. В воду!

— Я не люблю быть голой, — сказала она.

Габи тут же оделась, то ли чтобы прикрыть пятно, то ли из солидарности с Канделарией, которую смущала нагота. Они помолчали, разглядывая неторопливое течение ручья и бросая камни в воду.

— Мой брат раньше таким не был, — сказала Канделария через некоторое время. — И мой отец тоже таким не был.

— Человека никогда не узнаешь целиком, солнышко. Посмотри на меня как следует, настанет день, когда ты меня не узнаешь…

— Если подумать, — сказала она, даже не слушая, что говорила Габи, — то и мать тоже такой не была.

— Может быть, это ты раньше такой не была, — сказала Габи.

Канделария посмотрела на свое отражение на поверхности ручья, и оно показалось ей таким перекошенным, что она едва узнала собственное лицо. В отражении она была уродливой и от этого сразу себя почувствовала жалкой, такой же ничтожной, как муравьи, которые в эту минуту карабкались по ее ноге. Она могла бы стряхнуть их, и никто бы о них не пожалел; это даже не изменило бы порядок муравьиной вереницы, в которой они шли, и никак не затронуло бы жизнь муравейника, который они сами же и построили.

Она снова повернулась к воде и не поняла, было ли искажение отражения вызвано ее фантазией, ветром, неустанным течением ручья или каким-то животным, проплывшим под водой, но она попыталась убедить себя в том, что не всегда можно понять, почему что-то меняется. Вот и еще одна причина открывать глаза и в воде, и вне воды.

* * *

В тот же самый день, когда Канделария нашла труп кролика среди чащи, она подумала, что увидела мертвого человека. Он лежал на камне, слишком неподвижный для спящего, но слишком удобно устроившийся для покойника. Однако мошки, вьющиеся вокруг его язв, лохмотья и вонючие изношенные башмаки навели ее на предположение, что она, возможно, видит мертвеца — впервые в жизни. Мертвые тела животных она видела и раньше, и они всегда производили на нее гнетущее впечатление, она даже думала, что никогда к такому не привыкнет. Больше всего ее поразило зловоние, страшное зловоние, от которого внутри все переворачивалось.

Ворон, такой черный, что на солнце его перья отливали синим, сидел на груди этого покинутого тела, погруженного в неподвижность, которую она не могла истолковать. Птица напомнила ей о стихотворении Эдгара Аллана По, которое Тобиас часто читал наизусть, так что у нее в памяти осталось несколько строк.

Птица посмотрела на нее с тревогой и одновременно с любопытством. Казалось, ворон способен прочесть ее мысли. Канделария молча изучала эту сцену под пристальным взглядом ворона. Она так и держала в руках мертвого кролика, несомненно ставшего жертвой лисы. Вдруг она задумалась: может, ворон питается падалью и ждет, когда она бросит кролика, чтобы вдоволь попировать? Когда она встряхнула кролика, колокольчик у него на шее тихонько звякнул. Она обратила внимание, что шкурка у него была все еще мягкая и упругая, как перчатка.

Рой мух вился около ног человека. Ноги были стерты, как у того, кто никогда не перестает бежать. Все в его облике говорило о том, что это загнанный человек. На лице лежал отпечаток страданий, морщины хранили следы тысячи дорог. Канделария не представляла, каким путем шел этот человек по жизни; возможно, он был из тех, кто давно забыл причины, по которым однажды отправился в путь. Или из тех, кто всегда чувствует, что его преследуют, и поэтому столько прячется, что в конце концов не может ни перестать бежать, ни найти самого себя.

Может быть, ее встревожило жужжание мух или отвратительный запах, исходивший от башмаков с прохудившейся подошвой. Или зрачок ворона, который то расширялся, то сужался, с той смесью любопытства и осторожности, с какой птицы смотрят на человека, пытаясь предугадать его следующее движение. Или все это сразу, вместе с другими признаками, которые Канделария не успела заметить или понять. Но она вдруг почувствовала странную неловкость, какую прежде никогда не испытывала. Неподвижность, молчание, гниение, мертвечина громоздились у нее перед глазами, впервые открывая темную сторону жизни, с которой ей еще не приходилось сталкиваться.

Смерть, никто еще не говорил с ней о смерти, как будто это не было единственное, в чем можно быть уверенным в жизни. Смерть лежала тут перед ней со всем своим неудобством, со всей своей тяжестью, со всем своим уродством. Канделария поняла, почему мертвых закапывают или сжигают, чтобы скрыть их останки от нашего взгляда. Чтобы воспоминание о телесном разложении не отпечаталось навеки в наших зрачках, а вонь — в какой-то неведомой точке в носу.

Ей хотелось убежать, и в то же время она не могла оторвать глаз от этой картины, которая ее так пугала. Она не знала, как назвать чувство, которое испытывала в тот момент, потому что прежде ничего подобного не чувствовала. Она могла бы вернуться домой и притвориться, что не видела неподвижного тела, но знала, что, если оставит этого человека тут, лисы скоро разорвут его на части, а черные грифы доклюют остальное, и тогда она тоже будет немного виновата. Сама мысль о том, чтобы оказаться виноватой в чем-то настолько ужасном, пугала ее, и она задумалась, есть ли вина на глазах того, кто видит, но не находит в себе сил сделать то, чего требуют обстоятельства. Озноб еще катился у нее по спине, она еще сотрясалась от удара холодного и острого кинжала страха, но понимала, что должна что-то сделать — и вовсе не засыпать труп землей, не отвернуться, не закрыть глаза. Она зашвырнула кролика подальше и побежала искать брата.

— Там мертвый человек! Тобиас, ты понимаешь? Мертвый. МЕРТВЫЙ.

— А то я не знаю, Кандела. Мертвых людей везде полно.

— Но этот здесь, так что он наш мертвый. Мы должны что-то сделать!

— Где — здесь?

— Здесь, в Парруке.

Когда они добежали до камня, где лежал человек, которого Канделария в своем невежестве поспешила объявить мертвым, незнакомец оказался живее некуда и что-то тихо и неразборчиво нашептывал ворону. Заметив, что за ним наблюдают, человек машинально сунул руку в сумку за спиной, еще более грязную, чем он сам, и, к изумлению брата с сестрой, достал пистолет. Наставив на них оружие, он тщательно оглядел их с ног до головы, но, увидев рыжие косички Канделарии и белизну Тобиаса, казалось, устыдился своей дикой реакции.

— Что-то вы не похожи на мертвого! — сказал ему Тобиас и поглядел на сестру.

— На мертвого? НА МЕРТВОГО? — воскликнул человек. — Слышишь, Эдгар? Все хотят видеть меня мертвым, — сказал он ворону. — Даже я сам. — И он приставил дуло себе к голове.

Канделария с ужасом посмотрела на него, потом повернулась к Тобиасу. Он был колючий и неподвижный, точь-в-точь кактус из тех, которые вырастают такими толстыми, что даже буря не свалит. Она раньше никогда не видела пистолетов и знала, что брат тоже. Ей хотелось убежать, но она вспомнила, что решила больше не убегать всякий раз, когда не может совладать с обстоятельствами, и почла за лучшее достать из кармана печенье. Она подумала, что человек, который так выглядит, наверняка очень голоден, а на голодный желудок, пожалуй, обычно принимают не лучшие решения. Когда человек увидел печенье, аппетит у него, похоже, пересилил желание убивать, потому что он убрал пистолет и выхватил пачку у нее из рук, не успела она ее протянуть.

Человек жадно и нетерпеливо ее распечатал. Прежде чем наброситься на печенье, он предложил кусочек ворону. Подождал несколько секунд, наблюдая, что будет с птицей. Ничего особенного не произошло, и он затолкал в рот сразу все четыре оставшихся печенья, не смог их как следует прожевать и начал давиться. Канделария наблюдала за этой сценой, пытаясь понять, что ее поражало больше: облик незнакомца, вонь, исходящая от его ног, пистолет, ворон или же рот, так набитый печеньем, что невозможно было дышать. Ни она, ни брат не решились постучать ему по спине, потому что последнее, что хочется сделать в присутствии вооруженного человека, — это стукнуть его. Когда незнакомцу наконец удалось проглотить печенье, он посмотрел ворону в глаза и сказал ему:

— Вот видишь, Эдгар? Похоже, эти ребята безобидные. Ты слышал колокольчики? Или это мне приснилось?

— Это наверняка были кролики, приходили с вами поздороваться, — сказала Канделария в попытке показаться дружелюбной.

— Или предупредить, что рядом лисы, — сказал Тобиас. — Пойдемте скорее, а то еще столкнемся с лисой, а она окажется такая же голодная, как вы.

По пути домой все молчали. Тобиас гадал, по каким причинам человек ходит с оружием и ручным вороном по имени Эдгар. А Канделария раздумывала: что, если отец на самом деле вешал на кроликов колокольчики, только чтобы знать, не подобрались ли к дому лисы. До нее дошло: результат от колокольчиков один: лисам легче найти кроликов и сожрать.

Поразмыслив, она пришла к выводу, что отец не рассказывал ей все как есть. Она вспомнила, как однажды, когда пропал ее волнистый попугайчик, отец объяснил, что он улетел в Австралию повидать родителей и, наверное, уже не вернется, потому что эта страна очень далеко, на другом краю мира. И даже показал карту, чтобы стало понятно, что сделал попугайчик ради встречи с семьей. Или в тот раз, когда собака укусила ее за попу, а потом передала ей записку, где просила прощения, но оправдывалась, что попа у Канделарии очень уж аппетитная. «Не доверяй всем собакам без разбора. Мы иногда не можем удержаться», — говорилось в записке.

Потом она вспомнила про голубя.

С тех пор, как она узнала о существовании голубей, которые носят почту, она выпрашивала такого у отца, воодушевленная мыслью о том, чтобы отправлять кому-нибудь письма и ждать ответа. «Меня зовут Канделария, и я в Парруке жду вашего ответа» — таким было ее первое и последнее письмо, потому что белый голубь, с которым она его отправила, так и не вернулся. «У всех у нас есть право уйти и не возвращаться», — только и сказал на это отец. Но Канделария все-таки подозревала, что дело может быть в цвете голубя. Он был белый, как Святой Дух, а, как она поняла из уроков религиозного воспитания, такому духу доверять нельзя. Он сделал ребенка Деве Марии, а потом ее бросил. Белым голубям доверять нельзя. И духам. И святым. И девам. И отцам.

* * *

— A у него точно есть деньги? — спросила мать, когда Канделария сообщила, что прибыл еще один постоялец. — Пусть платит вперед. Может, мне пора переделать нос. Или убрать морщины вокруг глаз. — Она выглянула с балкона, чтобы рассмотреть его получше, и добавила: — Хотя не знаю… Вид у него не очень…

Канделария встала рядом с матерью и тоже начала его рассматривать. Он выглядел бодрее, разговорчивее, симпатичнее. Не верилось, что она могла принять его за мертвеца, впрочем, люди с тяжелой судьбой, заснув где попало, нередко кажутся мертвыми. Не успел он прийти, как уже выдирал сорняки во дворике вместе с Тобиасом, который вроде бы помогал, но на самом деле был погружен в свою апатию, в которой пребывал постоянно в последнее время. Канделария не подозревала, что брат уже не в состоянии вести счет, сколько граммов грибов употребляет. Да что там, он не мог даже вспомнить «Ворона» По, хотя наверняка пытался припомнить стихотворение с того самого момента, как увидел птицу на плече у постояльца.

С высоты балкона ей было хорошо видно брата, и она задумалась о множестве вещей, которые никогда не сможет высказать ему в лицо. Она думала о том, что они отдалились друг от друга и что она уже не знает, что ненавидит больше: его молчание или его саркастичные комментарии. Когда она глядела на него сверху, он казался совершенно незнакомым. Канделария пришла к выводу, что можно жить с кем-то под одной крышей, даже спать в одной кровати и все равно чувствовать, что вас разделяют километры. Как будто кто-то выстроил прозрачную непреодолимую стену или обрезал все нити, которые когда-то их связывали. И у нее не было ни намерения, ни желания перелезать через эту стену, потому что общество брата было ей все менее приятно. Она задумалась, чувствует ли он то же самое по отношению к ней, но не смогла найти ответа, потому что новоприбывший заговорил громким голосом, чтобы все его слышали:

— Слышишь, Эдгар? Есть ли у меня деньги, ха! У Санторо есть кое-что даже получше денег, разве не так?

Канделария быстро поняла, что человек всегда говорил через ворона, и поэтому решила общаться с ним таким же образом. Она сбежала по лестнице, перепрыгивая ступени, вышла во дворик и обратилась к птице, чтобы было понятно, что она собирается сообщить что-то важное.