— Эй, ребята! А вам разве не полагается быть в школе?

— Нет, мам, школа — это для тупых, — отвечали они в унисон.

Когда пришло время чинить крышу, оказалось, что там совсем беда. Лианы выломали всю черепицу, обнажив алюминиевые листы, которые отец приладил несколько месяцев назад.

— Надо их снять, — сказал Тобиас. — Все равно от них никакого толку: как текло с потолка, так и течет.

— Нет, папа их сделал, чтобы мы слушали песни дождя, — сказала Канделария.

— Да какие там песни, — возразил Тобиас, — это просто было дешевле, чем менять черепицу.

Канделария притихла и задумалась над словами брата. Она смотрела, как он отдирает проржавевшие листы, на чем свет стоит ругаясь на отца за то, как он их уложил. Видела, как брат порезал мизинец острым краем листа и сунул в рот, чтобы остановить кровь. Кровь очень действовала ему на нервы. Стоило ему увидеть хоть каплю крови, и он бледнел как бумага. Канделария смотрела, как он сосет палец, пока подсчитывает количество разбитых черепиц, чтобы потом съездить в деревню и купить новых на замену, а еще чтобы не думать о крови, текущей из ранки. Мать, приступив к третьему манго, заметила, что дети вдруг замолчали.

— Что там у вас наверху творится? — спросила она.

— Да то, что муж твой — дилетант безрукий, — ответил Тобиас со своей обычной усмешечкой, которую Канделария терпеть не могла, потому что никак не понимала ее смысла.

— Ты отца своего имеешь в виду?

— Его самого, — сказал Тобиас.

— Тоже мне новость, лапочка, — ответила мать и стала слизывать сок манго, стекший ей на руку.

Оба расхохотались, а Канделария постаралась запомнить слово «дилетант», чтобы потом посмотреть в словаре. Еще она попыталась досчитать до тридцати, но не смогла.

* * *

Габи де Рочестер-Вергара приехала, когда дождь начал стихать. Лужи наконец испарились от жары, а трава окрасилась в фосфоресцирующие оттенки. Солнечные лучи раскладывали по полу узорчатые тени от решеток на окнах и цветные — от витражей, сейчас особенно ярких. Света было так много, что стекла, казалось, горели оттого, что солнце в них столько глядится. С возвращением солнца папоротники развернули листья, а цветы раскрыли лепестки, привлекая опылителей. Изумрудные туканеты выглядывали из своих дупел, как будто в окошки, а туман ушел с гор, открыв их ясные и четкие очертания.

Казалось, после долгой тишины Паррука возвращает себе звуки.

Иногда уже раздавался отчаянный стрекот цикад, сообщавший, что они готовы собираться в пары. И так они будут петь без перерыва, пока снова не начнутся дожди. Природа с незапамятных времен ведет себя одним и тем же образом. Каждое растение и каждое животное исполняет свою роль, чтобы сохранить естественное равновесие. Без исключений. Поэтому Канделария полагалась на природные циклы, когда надо было отмерить время. С приездом Габи она наловила новых головастиков, которые теперь плавали в аквариуме у нее в комнате. Через три полнолуния произойдет метаморфоза, и придется выпустить их обратно в пруд. К тому времени пройдет шесть полнолуний без новостей от отца.

Хоть Габи поначалу и вызвала подозрения, Канделарии показалось, что она не похожа на плохого человека. Заплатила вперед, не торгуясь. Ничего не требовала. Не задавала неудобных вопросов, потому что так делают люди, если не хотят, чтобы им задавали такие вопросы. Она легко приспособилась к совместной жизни с лианами, которые пробрались в ее комнату через окно и уцепились за ножки кровати и балки потолка. Она сказала, что ей нравятся стены, увитые ункарией. Она упомянула, что белесое молочко, которое вытекает из ее листьев на сломе, помогает убрать морщины и отбелить пятна на коже. И, сказав это, провела рукой по бесформенному пятну на уровне груди. Еще она говорила, что ей перестали сниться кошмары. Она не хотела, чтобы Канделария подметала с пола сухие листья — Анастасии Годой-Пинто очень нравилось лежать, зарывшись в прохладу палой листвы. У Габи оказался кошачий талант ловить горных мышей; она сажала их в банку и потом скармливала змее. Канделария восхищалась ловкостью, с которой она охотилась, не снимая туфель, не растрепав прическу и не запачкав землей ни одно из своих белых платьев.

Казалось, у Габи нет никаких тревог и забот, однако известие о том, что Тобиас благополучно закопал джип, принесло ей заметное облегчение, и в благодарность она сунула еще одну пачку банкнот в задний карман его штанов. Ела она мало и понемножку, как птичка. А по вечерам не брала в рот ни кусочка, утверждая, что ложиться спать на полный желудок — значит гарантировать себе кошмары, хотя Канделария полагала, что она просто боится потолстеть. Она не раз видела, как Габи рассматривает свое отражение в окнах. Встанет лицом, потом повернется и смотрит на себя сзади, с одного бока, с другого. Соберет волосы в высокий хвост, потом сама же растреплет пряди пальцами. То втянет живот, то расслабит и при этом разглаживает платье, лишь бы убедиться, что она не выглядит толстой. Улыбнется, довольная, как всегда, но потом у другого окна повторяет все с самого начала. И так раз за разом, весь день, день за днем.

Канделарии никогда не приходило в голову так себя рассматривать, но, увидев, как это делает Габи, да еще так регулярно, вдруг серьезно задумалась о том, какие формы приобретает ее собственное тело. Грудь определенно растет медленнее, чем попа, и ноги из-за этого кажутся короткими и тонкими, как у лягушек в пруду. Рост слишком маленький, попа слишком большая. Раньше она не обращала внимания на свои зубы, а теперь, присмотревшись к Габи, поняла, что до такой ровной и белой улыбки ей самой далеко. Да и зубы, пожалуй, мелковаты. Рыжеватый пушок, покрывающий ноги, она прежде не замечала, как не замечала царапины, ссадины, укусы насекомых, животных в целом и дона Перпетуо в частности. Болевой порог у нее был высокий, так что она сама часто не могла объяснить, откуда у нее та или иная ранка.

Она стала чаще смотреть на себя, не только в окна, но и в зеркало в гардеробе у матери. Ей совсем не нравились ни веснушки, которые усеивали ее щеки, ни растрепанная грива до самой попы. Причесываться она терпеть не могла, а ногти не стригла, а обгрызала. Кончики пальцев у нее были загрубелые, а часто еще и кровоточили, потому что она все время обдирала кожу вокруг ногтей. Оттягивая футболку, пыталась определить, насколько отросла грудь. Постоянный жар и неудобство, которые вызывало прикосновение ткани, внушали надежду, что скоро у нее вырастут большие и круглые груди, как у Габи, но шел день за днем, а они не увеличивались ни на сантиметр. Она подумала, что ей нужно собственное зеркало в полный рост, — даже показалось нелепо, как это она всю жизнь без него жила. Она как будто никогда на себя не смотрела. Как ни странно, раньше она не чувствовала в этом необходимости, а теперь не могла без этого обойтись.

— Я красивая? — спросила она у Габи.

— А сама как думаешь?

— Не знаю, я раньше не задавалась таким вопросом.

— Такой вопрос никому нельзя задавать, солнышко. Если позволишь кому-то другому решать, кто ты и какая, потом не сможешь это решать сама. Быть женщиной нелегко, солнышко.

— А мужчиной?

— Легко настолько, что чем дальше, тем больше они глупеют, понимаешь? Иногда то, что человеку на пользу, в то же время ему во вред. Помни об этом, потому что такие знания и делают особенными таких женщин, как мы с тобой.

Она все время вот так объединяла себя и Канделарию, когда у них заходили подобные разговоры, и Канделария не понимала почему. Да и сами разговоры часто не понимала. Но ее все равно необычайно тянуло к Габи. Канделарию восхищало ее молчаливое любопытство. Казалось, гостье не надоедает рассматривать все вокруг, не упуская ни малейшей детали, которая могла оказаться важной. Она постоянно собирала растения и описывала их потом в тетрадке, которую держала на тумбочке у кровати. «Я ищу идеальное растение», — сказала она однажды и ловко ушла от необходимости уточнять, идеальное для чего; впрочем, наблюдательная Канделария уже заметила ее особый интерес к очень ядовитым растениям.

Время, свободное от этого явного увлечения ботаникой, Габи проводила, разглядывая все, что ее окружает, как будто ей совершенно нечем больше было заняться в жизни. И действительно, других дел у нее не было, кроме как наблюдать, а потом высказывать свое мнение об увиденном, причем так, чтобы никто не подумал, будто она осуждает. У нее был талант делать такие комментарии, которые заставляют задуматься. Глядя, как дон Перпетуо качается на ветке и обозревает пейзаж с высоты араукарии, она говорила, что эта птица умеет жить по-настоящему. Видя, как мать купается в пруду, облепленная пиявками, упоминала, что вывести токсины можно отовсюду, кроме мыслей. А застав Тобиаса за поиском грибов, замечала, что одурманенный ум не поможет обрести истину. Едва посмотрев ему в глаза, она как будто сразу могла определить, сколько варева он выпил или собирается выпить. Иногда казалось, что она умеет читать чужие мысли, как книги.

Однажды утром Канделария заметила, что Габи внимательно за ней наблюдает, пока она обливает китов соленой водой из ведра. И по какой-то причине, в тот момент непонятной для нее самой, эта процедура, которую она неукоснительно выполняла каждый день с тех пор, как отец установил скульптуры, вдруг показалась ей нелепой. Особенно когда она нечаянно услышала, как Габи спрашивает у Тобиаса:

— А зачем поливать статуи соленой водой?

— Вам реальное объяснение или фантастическое?

— Оба.

— Папа сказал Канделарии, что киты не поют, потому что они не в море. Это фантастическое.

— А реальное какое?

— На самом деле он решил, что от соленой воды на его скульптурах не будет расти мох и плесень.

— Ушлый же у тебя отец, солнышко, — сказала Габи.

— И никчемный, — добавил Тобиас. — А никчемные люди и советы дают никчемные.

Канделария предпочла бы не слышать этот разговор. Вот так она поплатилась за то, что подслушивала. По крайней мере в одном теперь сомнения не было: матери больше не придется жаловаться, что с кухни куда-то пропадает соль. Раздосадованная, она подхватила ведро и побежала в сарай для инструментов за лопатой. Перерыла там все, но не нашла. Вспомнила, что последний ее брал Тобиас, когда закапывал джип, и пошла к нему в комнату спросить. Как всегда, она вошла не постучавшись и увидела его на кровати, накрывшегося одеялом.

— Где лопата?

— Больше не входи без стука, Кандела.

— Это с каких пор?

— С этих самых.

— Раньше такого не было…

— Раньше было раньше, — перебил он ее, повысив голос, и стал подниматься, чтобы выставить сестру из комнаты, но этого делать не пришлось: она выбежала, как только одеяло соскользнуло на пол и она увидела, что брат под ним был голый.

Канделария бежала, не останавливаясь, до того места, где Тобиас закопал джип. Она была взбудоражена. Воздух с трудом попадал в легкие. Она пожалела, что увидела тело брата. Она и раньше его видела, но почти не замечала. В детстве они купались в ручье голышом, но Канделария не помнила, чтобы нагота сводного брата вызывала у нее какую-то неловкость, но теперь она казалась невыносимой. Как будто разом нарушился их братско-сестринский пакт и стали открываться стороны, недоступные ее пониманию.

Раньше она могла не задумываясь кинуться в объятия к Тобиасу, спать с ним в одной кровати и укрываться одним одеялом. Раньше он носил ее на руках, тело к телу, если она уставала во время экспедиции на гору в поисках лягушек, орхидей или пары для дона Перпетуо. Раньше они вместе лежали в траве, и придумывали, на что похожи облака, и вытаскивали друг у друга из зубов застрявшие косточки маракуйи. Слизывали друг у друга с рук стекавший сок, когда ели спелые манго. Но сейчас ей казалось немыслимым делать с ним что-то подобное. Лучше было убежать, чем видеть это тело, ставшее вдруг незнакомым.

Она бежала, не останавливаясь, до самого кургана, где был захоронен джип, на котором приехала Габи. Надо было срочно отыскать лопату. Канделария подхватила ее, как только увидела, и поспешила на гору, за землей. Ей нужна была самая черная, самая жирная, самая богатая питательными веществами. Самая плодородная, такая, в которой ее брат выращивал свои грибы, такая, в которой что угодно растет как на дрожжах. Отыскав такую землю, она накопала целое ведро, пошла к китам и постаралась засыпать каждую скульптуру.

Со временем она поймет, что вещи не исчезают, если просто засыпать их землей, отвернуться или зажмуриться так, что перед глазами все плывет, когда снова их открываешь. Даже если земля будет самая плодородная на свете, даже если повернуть шею, как попугай, даже если не открывать глаза дольше, чем Тобиас, когда он неделями медитирует под действием своего варева. Но Канделарии нужно было время, чтобы понять, как быть с тем, чего она не хочет видеть, и пока это время не настало, она занялась подсчетами и пришла к выводу, что к следующему полнолунию плесень и лишайники должны разрастись, и сорняки скроют очертания китов и их былое великолепие — потому что они были великолепны, хоть и не пели.

* * *

Во всем были виноваты грибы. Канделария нисколько в этом не сомневалась. Проклятые грибы отнимали у нее сводного брата. Такие безобидные на вид, они стремительно и страшно его меняли. От двух граммов Тобиас делался веселым, от трех — забывчивым, от четырех — изобретательным, от пяти — буйным, а от шести — трансцедентальным. От десяти граммов он медитировал под лавром несколько недель, а от двадцати — и того дольше. Трясти его было бесполезно, причесывать и разговаривать с ним тоже, так что разбудить его мог только грохот кастрюль.

Канделария не знала, почему Тобиас не захотел уйти вместе с отцом. И не знала, почему он и отец в последнее время так друг от друга отдалились. Она догадывалась, что на то есть причины, причем, похоже, настолько веские, что вся семья старалась их скрыть. Бывают такие вещи: тяжелые, непонятные, трудноперевариваемые. И именно о таких вещах в семьях решают молчать.