Вскоре после того, как миновало второе полнолуние, Канделария увидела их. Еще тощие, но решительно тянущиеся вверх. Уверенно вплетающиеся повсюду, где есть за что уцепиться. Зеленые, тугие, хвастающие своей жизненной силой. Угрожающие и привычные одновременно. Руки лиан, которые уже дотянулись до самой верхней части крыши, как раз туда, где Канделария сидела и смотрела на дорогу. Они уже заключили весь дом в свои пугающие объятия. Оставалось только укрыть верхушку. Она вспомнила слова местных жителей и поняла, что природа побеждает в этой битве: отца уже не было, а ни она, ни мать, ни брат не давали отпор противнику.
Нетвердыми шагами она спустилась с крыши и принялась осматривать дом обновленным взглядом. Рассматривала каждый уголок, будто в первый раз. И многое увидела. Увидела, насколько разрослись внутри дома растения. Увидела, с каким упорством плесень разрисовывает стены, а корни лавров лезут в трубы. Они уже показались из унитазов. Канделария хотела наполнить ванну, открыла кран, а когда вернулась через несколько минут его закрыть, то обнаружила, что в ванну чего только не налилось. Она поняла, что бассейн превращается в пруд с такой мутной водой, что дна уже не разглядеть. Заметила, как быстро от дождя преет дерево и сползает черепица, как он пожирает берега ручья и заставляет двигаться даже камни. В апреле часто идет дождь, это она знала — лучшее время, чтобы купаться в полноводных затонах, ловить пиявок для процедур матери или ядовитых лягушек для Тобиаса. Чего она не знала, так это сколько проблем возникает из-за дождя. Она подумала об отце. Он-то справился бы со всеми этими проблемами. Но его тут больше не было.
Она пошла на кухню и достала все кастрюли. Выстроила их в ряд на полу. Взяла половники на длинных ручках, которыми мать размешивала натилью и арекипе[5]. Набрала воздуха, набралась смелости и принялась колотить по кастрюлям так, будто от этого зависела ее жизнь. Она била по ним изо всей силы своих рук, со всей яростью, которая бродила у нее внутри. Дом затрясся, трещины в полу разошлись, двери медленно закачались, завизжали ржавые петли. Окна задрожали так, что показалось, они сейчас треснут. Звук заполнил пустые углы, усиленный эхом. Канделария колотила половниками по кастрюлям все сильнее, все громче. И собиралась продолжать до тех пор, пока ее кто-нибудь не услышит.
Через некоторое время открылась дверь в комнату матери. Мать поглядела вниз с недосягаемой высоты, облокотившись на перила второго этажа. Она была бледная и прозрачная, как привидение. У нее просвечивали все вены на теле, как будто под кожей вились темные черви. Под глазами лежали такие тени, что казалось, на лице остались одни пустые глазницы. Глаза же щурились, потому что отвыкли от света, а может, потому, что она еще не выспалась, или, возможно, просто хотела разглядеть, откуда доносится такой шум. Канделария посмотрела на ее спутанные волосы, иссохшую кожу, перекошенный рот. Она вспомнила, что уже несколько дней не слышала, чтобы мать тошнило, и подумала, что это прогресс, но потом сообразила: мать так мало ела, что ей нечего было исторгать из желудка.
Разглядывая мать, она не заметила, как в дом вошел Тобиас. Вид у брата был такой ужасающий, что она перестала колотить по кастрюлям и уставилась на него. Он настолько отощал, что казалось, вот-вот растворится в воздухе и исчезнет. Канделария без всякого труда свалила бы его на пол одним тычком. Зубы у него были огромными, а кожа прозрачной. Он походил на банановую лягушку. Из-за того, что он столько сидел под лавром в одном и том же положении, у него при каждом движении скрипели суставы. Канделария услышала, как хрустнула его челюсть, когда он зевнул. Потом увидела, как он протер глаза, пытаясь наконец проснуться. Первой заговорила мать.
— Что происходит? — спросила она.
И тут же Тобиас слабым от долгого молчания голосом задал тот же вопрос:
— Что происходит?
— ПРОСНИТЕСЬ, ПРОСНИТЕСЬ! — крикнула Канделария. — Дом рушится!
Когда они перестали сопротивляться, начали проигрывать войну. Растительность захватывала власть над домом, а возможно, и над ними самими. Зелень настолько все заслонила, что постройки уже было не разглядеть с дороги. Никто еще не знал, что именно это и сделало Парруку подходящим местом, чтобы укрыться.
Польза от войны с растительностью была в том, что она временами объединяла всю семью. Вред был в том, что война порой обостряла различия, и они чувствовали себя совершенно чужими друг другу. Словно солдаты, которые не могут договориться между собой, где враг, и в итоге палят во все стороны. Или не палят никуда. Шли дни, и Канделария постепенно понимала, что теряет единственных соратников. Особенно мать с ее перепадами настроения. Сегодня окрыленная, завтра она падала духом. Но ей никогда не бывало совсем хорошо или совсем дурно — она будто ходила по краю бездны, думая, в какую сторону прыгнуть, но так и не осмеливалась принять решение. Канделария пыталась притянуть ее на свою сторону, ведь это ее мать, которая по-прежнему ей нужна, хоть на первый взгляд и кажется, что все наоборот. Это она по утрам вынуждала мать вставать с постели. Заталкивала в душ, заставляла есть, а потом гулять, чтобы солнце вернуло ей природный оттенок кожи и спрятало темные вспученные вены.
Часто Канделария поощряла мать на поиски новых круглых камней в коллекцию. Хотя теперь, в отсутствие отца, некому было вырезать камням глаза. Они так и не выяснили, откуда берутся эти камни, удивительно круглые. Они попадались по всей Парруке без какого-либо порядка. В первый раз они нашли такие камни на берегу реки и потому решили, что их принесло течением. Но потом, когда копали котлован под фундамент дома, обнаружили точно такие же камни. С одним и тем же успехом их можно было встретить на вершине горы или на дне затона. Размера они были самого разного, а вот формы и цвета — всегда одних и тех же. Круглые и черные.
Мать эти камни очень любила, и отец охотно их выкапывал, подбирал, волок или катил, лишь бы пополнить коллекцию. Если попадался особенно крупный, отец свистом подзывал местных, чтобы помогли дотащить его до дома и поднять в хозяйскую спальню, где камни громоздились друг на друге, как пушечные ядра. Всем им он высекал глаза, потому что Тереса была из тех женщин, которым приятно чувствовать себя в центре внимания. «Ты должна усвоить: есть на свете люди, которые рождаются, чтобы смотреть, и люди, которые рождаются, чтобы на них смотрели», — однажды сказал отец Канделарии. Но она тогда была еще маленькая и не понимала, когда он вот таким образом что-то объяснял.
За матерью наблюдали не только камни. Канделария тоже за ней наблюдала, потому что с недавнего времени ей было мало любить мать такой, какая она есть, — ей нужно было ее понять. Она пыталась разобраться, куда делась материнская красота, куда делось ее очарование, куда делись деньги, которые текли рекой, когда отец строил дом. И очень старалась понять чудачества матери: палец в глотке, добровольное заточение без перерыва, молчание без конца, перепады настроения. У матери вызывало особый интерес все связанное с детоксикацией, поэтому она, например, постилась раз в неделю, ставила пиявки по всему телу, чтобы вывести из крови токсины, и принимала ванны из пчелиного меда. Она всюду сыпала соду, щедро, будто в последний раз; вообще говоря — хотя сама она ни за что бы этого не признала, — в соду она верила больше, чем в Бога, что говорило о многом, поскольку она была глубоко религиозна, даром что ругалась с Богом день через день. Мать делала из соды ополаскиватель для десен, маски для лица, добавляла ее в шампунь, чтобы избавиться от перхоти, и в средство для мытья посуды, чтобы устранить запах. Она отшелушивала кожу, удаляла мозоли, прижигала раны — и все с помощью соды. Еще она, когда постилась, принимала соду с лимоном, чтобы ощелачивать организм изнутри, вот только никак не могла понять, как такой кислый фрукт может быть щелочным.
Она только что не воздвигла соде алтарь, однако ее отношениям с Богом, несмотря на все препирательства, разрыв не грозил, иначе она лишилась бы предлога чувствовать себя жертвой, а это было ее любимое развлечение. Канделария со временем пришла к выводу, что проблема матери в том, что в ее жизни трагедии происходили не так часто, как той бы хотелось, поэтому она раздувала до мировых масштабов даже самые незначительные события. А если и таких событий вдруг не было, всегда оставалась возможность их придумать.
Еще мать упорно очищала энергетику дома. Когда ей приходила такая блажь, она всем запрещала включать электрические приборы. Светить можно было только свечами и факелами. И тогда Паррука издали напоминала горящий дом посреди сельвы. Это была демонстрация силы перед лицом всей этой зелени. Дом выглядел могучим, живым, даже грозным. Но не теперь. Теперь это был дом, готовый обрушиться. Темная берлога, поглощаемая сельвой. Место, обреченное на тишину и ожидание.
Первым актом сопротивления стала обрезка лиан. Тобиас хотел вырвать их с корнем, но Канделария не дала: ее воодушевляло, что такая, казалось бы, статичная вещь, как растение, чувствует себя настолько свободно, что может объять весь дом. Они сошлись на том, чтобы подрезать лианы и тем самым показать им, кто тут главный. Потом брат с сестрой почистили резервуар для воды (разумеется, тонной соды), а заодно залатали все места, где просачивалась грязь.
Бассейн было решено больше не именовать бассейном, и с этого момента он был официально объявлен прудом. Дело в том, что никто не знал, как очистить воду и вернуть блеск кафельным плиткам, которые целиком заросли тиной. Корни, которые отец обрубил, сооружая бассейн, в конечном счете отвоевали территорию, отнятую у них годы назад. Трещины в плитках пропускали грязь, а вместе с грязью появились лягушки, мох и пиявки. Узнав, что пруд кишит пиявками, мать сочла это личной победой и знаком свыше и велела, чтобы их не трогали — пусть себе плодятся.
В те дни, когда к матери возвращалась надежда и жажда жизни, можно было увидеть, как она залезает в пруд совершенно голая, чтобы пиявки присосались к ее коже и вывели все токсины из крови и тканей. Никто в семье не понимал этой причуды. Отец называл ее чокнутой, когда видел у нее на теле красноватые следы от укусов, и это всякий раз заканчивалось ссорой. Так Канделария научилась никогда не обсуждать чужие причуды и поняла, что все навязчивые стремления рано или поздно становятся токсичными, даже навязчивое стремление к детоксикации.
На первый взгляд казалось, что главная проблема — лианы. Но нет. Главной проблемой были лавры, и Канделария это знала. Все знали. Мать хотела их выкорчевать, как будто таким образом выкорчевала бы память о муже. Тобиас был за то, чтобы оставить их как есть и где есть. Он догадывался, что избавляться от них — огромный труд, и заниматься этим придется ему одному. Канделария тоже не хотела срубать лавры, потому что знала, как отец ими гордился.
Более того, она знала, что отец сажал их специально, потому что лавры очень быстро растут, дают хорошую тень и у них густая листва. Да и совки облюбовали их ветви и пели там по ночам. Отцу нравились лавры, потому что он любил пение совок и обожал шелест ветра в листьях. А может быть, потому, что проблемы с лаврами — торчащие из унитазов корни, трещины в плитках патио и стенках бассейна — появились только после его ухода. Не в силах прийти к единому мнению, они решили оставить лавры в покое, хоть это и значило, что придется мириться с неудобствами. Канделария находила в лаврах нечто упадочно-прекрасное. Она от природы была склонна восхищаться теми, кто умеет отстаивать свое личное пространство.
Затем надо было понять, как быть с растениями, которые Канделария нечаянно посеяла в доме, роняя зерна и семена. Отец учил ее, что единственное в жизни, достойное поклонения, — это растения, и она чтила их, поскольку все, что говорил ей отец, для нее еще было священно. В результате переговоров было решено оставить только те растения, что пригодны для кулинарных целей. С тех пор в доме можно было наткнуться на базилик, кориандр, маленькие лимонные деревца и гуавы. Конечно, сохранили и манговое дерево, которое внушительно высилось посреди гостиной. И маис с подсолнечником, поскольку дон Перпетуо был весьма охоч до семечек.
Габи де Рочестер-Вергара, сама о том не подозревая, оказывалась все ближе и ближе к Парруке с каждым разом, когда принимала решение, сворачивать ли на дорогу, по которой, казалось, давно никто не ездит. У нее уже лопнуло заднее колесо. Несколько мелких зверьков уже не пережили внезапного столкновения с ее бампером. Она уже устала придумывать фальшивые имена, чтобы ночевать в дешевых гостиницах, где она среди ночи просыпалась в поту из-за своих кошмаров. Устала избегать полицейских постов и давать взятки тем, кто пытался выяснить о ней больше, чем она намеревалась рассказать. Она хотела куда-нибудь добраться. Добраться как можно скорее и пустить корни, длинные, глубокие и бесцеремонные, как у лавров.
Пока Габи за рулем джипа продолжала поиски надежного убежища, брат с сестрой без устали трудились, приводя дом в порядок. Мать руководила ими из кресла-качалки, посасывая спелые манго. Дон Перпетуо, любопытствуя, кружил у них над головой и время от времени спускался выпросить у матери кусочек фрукта. Был один из тех дней, когда она недурно выглядела и была в недурном настроении. «Это потому, что ей приятно, когда ее слушаются», — сказала брату Канделария. И они договорились между собой притворяться, будто с точностью выполняют ее указания, хотя в конечном счете все равно сделают так, как считают правильным. Мать в последнее время выглядела получше, была разговорчивой и оживленной. Видимо, это темпы размножения пиявок заставляли ее предвкушать окончательную и полную детоксикацию, как она выражалась. Тем не менее иногда она впадала в уныние и смотрела как будто сквозь предметы, на которых останавливала взгляд. Либо задавала бессмысленные вопросы, ожидая ответов в том же духе.